ГЛАВА 11. Переполох

ГЛАВА 11. Переполох

Всё началось с крика стражника у ворот — резкого, пронзительного, как удар колокола, от которого встрепенулись даже голуби на черепичной крыше. Екатерина в этот момент стояла на кухне и резала овощи, и когда крик донёсся до неё сквозь шум очага и голоса слуг, она замерла с ножом в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок, потому что в голосе стражника звучало не предупреждение об опасности, а извещение о прибытии важной персоны.

Тётя Лань, услышав этот крик, побледнела и выронила половник, который с глухим стуком упал на каменный пол, и Екатерина никогда не видела, чтобы невозмутимая тётя Лань теряла самообладание, но сейчас женщина стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то, похожее на проклятие или молитву.

— Что случилось? — спросила Екатерина, но тётя Лань только покачала головой и выбежала из кухни, оставив её одну в растерянности.

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо с каким-то свёртком в руках, бледный и встревоженный, и когда она попыталась его остановить, он только бросил через плечо: «Мэйлинь! Сун Мэйлинь приехала! Живо, помоги убрать в восточной галерее!» — и скрылся за поворотом, оставив её стоять в коридоре с ножом в руке и чувствовать, как внутри всё обрывается от одного только этого имени.

Сун Мэйлинь. Невеста. Та, кто ушла. Та, кто бросила его умирать в одиночестве. Та, чьи отравленные подарки она находила в сундуке день за днём, счищая чёрную копоть и проклиная её жестокость. И теперь эта женщина вернулась, и слуги метались по дому, готовясь к её приёму, а она стояла посреди коридора и не знала, что делать — бежать, спрятаться или взять себя в руки и сделать то, что приказал Чун.

Она сунула нож за пояс передника и побежала в восточную галерею, где уже суетились другие служанки, протирая полы и разворачивая шёлковые ширмы, которые давно не вынимали из сундуков. В воздухе пахло суетой и страхом, и Екатерина чувствовала, как этот страх передаётся ей, хотя она не знала, чего именно боится — встречи с этой женщиной или того, что её присутствие разрушит ту хрупкую гармонию, что начала выстраиваться вокруг Линь Шэна за последние дни.

Она мыла полы в галерее, когда услышала топот копыт и скрип колёс на гравии за воротами, и, выглянув в окно, увидела, как во двор въезжает карета — чёрная, с бронзовыми украшениями, запряжённая парой белых лошадей, и выглядела она так, словно прибыла на праздник, а не в дом человека, которого предала. За каретой следовали слуги с сундуками и корзинами, Екатерина насчитала шесть человек прислуги и это показалось ей странным и неправильным, словно Мэйлинь приехала не с визитом, а с намерением остаться и командовать.

Из кареты первой выпрыгнула служанка — молодая, с острым лицом и быстрыми глазами, — она оглядела двор с таким видом, будто оценивала, достаточно ли чисто для её госпожи, и только потом распахнула дверцу, и на свет появилась сама Сун Мэйлинь.

Екатерина замерла у окна, прижавшись к стене, и разглядывала женщину, которая разрушила жизнь человека, которого она начала любить. Мэйлинь была красива — той холодной, безупречной красотой, которая не оставляет места для тепла, и в этом она походила на фарфоровую статуэтку: тонкие черты лица, белая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. На ней было платье из бледно-голубого шёлка с вышивкой — тонкой, почти невесомой, как паутина, — и накидка из белого меха, которую она носила так, словно это была мантия императрицы. Она двигалась плавно, даже величественно, но в каждом её жесте чувствовалась холодная надменность, и, когда она остановилась посреди двора и окинула взглядом дом, в котором когда-то жила, на её лице не появилось ни тени сожаления или грусти — только любопытство, как у человека, который осматривает вещь, которую собирается купить или выбросить.

Чун выбежал ей навстречу, низко кланяясь, и что-то заговорил — Екатерина не слышала слов, только видел, как он суетится и указывает рукой на главный вход, но Мэйлинь даже не взглянула на него, только махнула рукой в сторону своих сундуков, и он поспешил выполнять приказ, а она направилась в дом, не дожидаясь, пока её пригласят, словно была здесь хозяйкой.

Екатерина отступила от окна и быстро вернулась в галерею, где схватила тряпку и принялась тереть пол с таким ожесточением, словно хотела стереть само присутствие этой женщины из дома. Она слышала, как Мэйлинь прошла по коридору — шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Екатерина знала, что это она, чувствовала её приближение, как зверь чувствует опасность. И когда тень упала на пол рядом с ней, она подняла голову и встретилась взглядом с Сун Мэйлинь.

Мэйлинь остановилась в двух шагах от неё и смотрела сверху вниз, и в её взгляде не было ни любопытства, ни злобы — только лёгкое, почти скучающее презрение, как у человека, который рассматривает насекомое, случайно заползшее на его дорогу. Она окинула Екатерину взглядом с головы до ног — её простую тёмную одежду, мокрые руки, передник, испачканный водой, — и на её губах появилась тонкая, едва заметная усмешка.

— Ты кто? — спросила она, и голос её звучал ровно и холодно, как зимний ветер.

— Мо, госпожа, — ответила Екатерина, опуская глаза, потому что знала, что в этом мире служанка не должна смотреть в глаза госпоже, и внутри её всё кипело от унижения, но она держала себя в руках.

— Мо, — повторила Мэйлинь, и в голосе её послышалась насмешка. — Странное имя. Странная одежда. Ты новенькая?

— Да, госпожа.

— И что же ты делаешь в этом доме?

— Работаю, госпожа.

Мэйлинь коротко и жестко усмехнулась и сделала шаг вперёд, и Екатерина почувствовала запах её духов, сладких и приторных, как гниющие цветы, и этот запах смешивался с той чёрной копотью, которую она счищала с вещей, и она вдруг поняла, что это был тот же запах, что и на отравленных предметах из сундука, и её пробрала дрожь.

— Ты плохо моешь, — сказала Мэйлинь, указывая на угол пола, где Екатерина уже проходила тряпкой дважды. — Здесь грязь. Переделай.

И она прошла мимо, не оборачиваясь, оставив после себя шлейф сладковатого запаха и чувство унижения, от которого Екатерина сжала тряпку в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела в спину уходящей Мэйлинь, на её идеальную причёску и дорогой шёлк, и внутри неё закипала холодная злоба, смешанная с презрением, потому что она знала, что эта красивая женщина с ледяными глазами была убийцей — не в том смысле, что держала меч, а в том, что разрушала души, и она делала это с улыбкой.

Она заставила себя перемыть угол, который Мэйлинь назвала грязным, хотя он был безупречно чист, и когда она закончила, вышла в коридор, где столкнулась с Чуном, который нёс поднос с чайной утварью, и лицо его было красным от напряжения. Он остановился, перевёл дух и сказал, что Мэйлинь приказала подать чай в восточной гостиной, и чтобы Екатерина отнесла его, потому что остальные служанки заняты. Она взяла поднос, чувствуя, как руки дрожат, и пошла в гостиную, где ждала Мэйлинь, и сердце её колотилось где-то в горле, потому что она знала, что эта встреча не будет последней.

Она вошла в гостиную и поставила поднос на низкий столик перед Мэйлинь, которая сидела на подушках, развалившись с таким видом, словно была здесь хозяйкой всю свою жизнь, и даже не взглянула на неё, когда та наливала чай. Екатерина протянула чашку, и Мэйлинь взяла её кончиками пальцев, поднесла к губам, сделала глоток, и в этот момент чашка словно выскользнула у неё из рук — упала на пол и разбилась с тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на осколки, а горячий чай разлился по деревянному полу и обжёг Екатерине ногу через тонкую ткань обуви.

— Ты что, слепая? — голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. — Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала — Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

— Убирайся, — сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри — холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.