ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

Допрос монаха длился недолго. Когда стражник, молодой и серьёзный, повторил свои показания перед Линь Шэном и несколькими старшими воинами, лицо монаха не изменилось — он стоял с таким видом, словно его обвиняли в том, что он съел лишний кусок хлеба за ужином.

— Кровь? — переспросил он, когда стражник закончил. — Да, была. Я зарезал курицу для утреннего отвара. Я думал, это очевидно.

Он посмотрел на свои руки с лёгкой, снисходительной улыбкой, и Екатерина почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость. Он врал так легко, так естественно, словно репетировал эту сцену сотни раз.

— Курица? — переспросил Линь Шэн, и в голосе его послышалось сомнение. — Вы зарезали курицу в кладовой? Где нет ни одной курицы?

— Я вышел во двор, — монах пожал плечами. — Я не помню. Дела много, забот много. Вам стоит спросить у вашего слуги, что он делал в кладовой так рано, когда никто не должен был там быть.

Екатерина шагнула вперёд, чувствуя, как гнев поднимается в груди, но Линь Шэн остановил её коротким жестом. Он не видел её, но он чувствовал, что она готова броситься на монаха.

— Чун лежит без сознания, — сказал Линь Шэн ровно. — Он не может ответить на ваши вопросы. Но мой стражник видел вас. И я склонен верить ему, а не вам.

— Вы не можете доказать, что я сделал это, — голос монаха стал твёрже, в нём появились стальные нотки. — И вы не можете выгнать меня, потому что тогда печать на руке этой женщины убьёт её. Я — единственный, кто знает, как снять проклятие. И я останусь здесь, пока вы не решите, кто вам дороже — ваш верный слуга или ваша собственная жизнь.

Екатерина видела, как Линь Шэн сжал трость так сильно, что побелели костяшки. Он колебался, и она понимала, почему. Монах ударил в самое слабое место — его страх за неё. И этот страх парализовал его, не давая действовать так, как он хотел.

— Уходите, — сказал Линь Шэн наконец, и голос его звучал глухо, словно он выдавливал слова из себя. — Вы останетесь в этом доме, но я запрещаю вам приближаться к кому-либо из моих слуг. И если я узнаю, что вы снова подняли руку на кого-то из них, я прикажу отрубить вам руки, даже если это будет стоить мне жизни.

Монах поклонился с холодной учтивостью и вышел, бросив на Екатерину короткий, насмешливый взгляд. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Он снова победил. Он снова ушёл безнаказанным, потому что у них не было доказательств, и потому что он держал их всех на крючке своим обещанием снять проклятие.

Когда дверь за ним закрылась, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его руку в свои.

— Он лжёт, — сказала она тихо. — Он не знает, как снять проклятие. Он просто использует это, чтобы остаться в доме.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был усталым, почти безжизненным. — Но я не могу рисковать. Если есть хоть один шанс, что он говорит правду... если есть хоть один шанс, что он может спасти тебя...

— Он не может спасти меня, — перебила она. — Единственный, кто может спасти меня — это я сама. И ты. Мы вместе.

Он молчал долго, и она чувствовала, как дрожит его рука в её ладони. Потом он медленно кивнул и сжал её пальцы.

— Мы вместе, — повторил он. — Ты права.

Они вышли во двор, и Екатерина помогла ему дойти до скамьи под сакурой. Дерево почти полностью потеряло цвет — лепестки осыпались, устилая землю тонким розовым ковром, и только несколько уцелевших веток ещё держали последние цветы. Воздух был прохладным и чистым, пахло мокрой землёй и увядающей зеленью.

Они сидели в тишине, и она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как он постепенно отпускает напряжение. Он не говорил, и она не нарушала тишину, давая ему время прийти в себя.

— Катя, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? Не как служанка и господин, а как... ну, ты понимаешь.

Она улыбнулась, хотя он не мог видеть её улыбки.

— Как кошка и слепой генерал, — сказала она. — Да, помню. Ты назвал меня бродячей и хотел выгнать.

— А ты запрыгнула ко мне на грудь и заставила себя гладить, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти мальчишеское. — Ты была наглой кошкой.

— Я была замёрзшей кошкой, — поправила она. — Разница есть.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. Этот смех был таким редким, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло.

— Я бы хотел увидеть тебя той ночью, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Я бы хотел увидеть, какой ты была. Я представлял это сотни раз — твоё тепло, твою мягкость. Но я никогда не знал, правильно ли я представляю.

— Ты представляешь правильно, — ответила она. — Но я рада, что ты видишь меня сейчас. Не как кошку, не как служанку, а как человека.

— Я вижу тебя, — сказал он, и в голосе его была такая теплота, что у неё перехватило дыхание. — Я вижу тебя не глазами, но я вижу тебя. Ты — та, кто вернула мне жизнь. Ты — та, кто вернула мне надежду. Ты — та, ради кого я готов бороться.

Она сжала его руку, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Она не плакала с тех пор, как попала в этот мир, но сейчас слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить.

— Я тоже готова бороться, — сказала она. — Ради тебя. Ради нас.

Он повернулся к ней и протянул руку, нащупал её лицо, провёл пальцами по щеке, стирая слезу.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Мы победим. Я обещаю тебе.

Они сидели в тишине, и ветер шевелил последние лепестки сакуры, срывая их и унося вдаль. Казалось, что время остановилось, и только этот момент, этот покой имел значение. Но тишину нарушил звук шагов — кто-то быстро шёл по двору, приближаясь к ним.

Екатерина подняла голову и увидела одного из стражников. Он выглядел взволнованным, но сдерживал себя, ожидая, пока господин обратит на него внимание. Заметив его, Линь Шэн поднял голову и кивнул, разрешая говорить.

— Господин, я должен вам доложить, — сказал стражник, подходя ближе и понижая голос. — Сегодня утром я видел монаха у восточной стены. Он разговаривал с кем-то, кого я не разглядел. Я не хотел верить своим ушам, но я слышал отчётливо: он сказал, что Чжан Вэй будет у ворот через два дня.

Екатерина почувствовала, как внутри всё холодеет, и взглянула на Линь Шэна. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, лежащие на трости, сжались.

— Ты уверен, что слышал правильно? — голос его был ровным, без лишних эмоций.

— Я слышал это собственными ушами, господин, — твёрдо ответил стражник. — Я не хочу, чтобы они застали нас врасплох.

Линь Шэн медленно кивнул. Он молчал несколько мгновений, и тишина эта была тяжелее любых слов. Потом он поднялся, опираясь на трость.

— Собери всех воинов, — сказал он. — И слуг. Всех. Через час во внутреннем дворе.

Стражник поклонился и быстро вышел, а Линь Шэн повернулся к Екатерине. Она видела, как он напряжён, как его лицо стало жёстче, но в этом напряжении не было страха — только решимость.

— Это то, чего я боялся, — сказал он. — Но теперь, когда я знаю, когда у нас есть время... я чувствую себя спокойнее. Мы можем подготовиться.

Она встала рядом с ним и взяла его под руку.

— Мы справимся, — сказала она.

Час спустя внутренний двор был полон людей. Воины в лёгких доспехах стояли ровными рядами, слуги толпились позади, испуганно перешёптываясь. Тётя Лань стояла в первом ряду, сжав руки в замок, а Чуна, который уже пришёл в себя, но был ещё слаб, поддерживали двое стражников. Он настоял на том, чтобы присутствовать, несмотря на боль.

Екатерина стояла рядом с крыльцом, чувствуя на себе взгляды — кто-то смотрел на неё с надеждой, кто-то с любопытством, кто-то с тенью прежнего недоверия. Она старалась не обращать на это внимания. Линь Шэн вышел на крыльцо, опираясь на трость, и остановился так, чтобы все могли его видеть. Он был без повязки — Екатерина заметила это с удивлением. Его глаза были закрыты, но шрам, оставшийся от проклятия, был виден отчётливо, и это зрелище заставило слуг замереть в тишине.

— Вы знаете, что враг приближается к нашему дому, — сказал Линь Шэн, и голос его был громким и ясным, как у человека, который привык командовать. — Вы знаете, что Чжан Вэй, тот, кто предал меня, кто хотел убить меня, идёт сюда с войском. Он будет здесь через два дня.

По рядам пробежал ропот. Слуги переглядывались, кто-то побледнел. Воины стояли неподвижно, но Екатерина видела, как их руки сжались на оружии.

— Я не буду лгать вам и говорить, что нас ждёт лёгкая победа, — продолжал Линь Шэн. — Нас будут штурмовать, нас будут пытаться уничтожить. Но я хочу, чтобы вы знали: я не отдам этот дом без боя. Я не отдам вас без боя. Мы будем защищать друг друга.

Он помолчал, и тишина во дворе стала плотной, почти осязаемой.

— Я не прошу вас оставаться, — сказал он. — Если кто-то хочет уйти, я отпущу его. У вас есть время добраться до города, до других деревень. Я не стану удерживать тех, кто боится.

Никто не двинулся с места.

— Тогда мы будем готовиться, — сказал Линь Шэн. — Воины — укрепят стены и ворота. Слуги — соберут припасы и воду. Мо будет чинить оружие и снаряжение. Мы сделаем всё, чтобы наш дом стал крепостью.

Он повернулся к Екатерине, и она шагнула вперёд, чувствуя, как на неё устремляются взгляды.

— Я могу сделать больше, чем просто чинить оружие, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным. — Я могу защитить этот дом. Я могу помочь вам. И я не уйду. Я останусь.

Линь Шэн кивнул, и в этом кивнула была такая уверенность, что Екатерина почувствовала, как внутри неё разливается спокойствие.

— Мы будем готовы, — сказал он. — Мы не позволим им победить.

Когда люди начали расходиться, выполнять приказы, Екатерина подошла к нему и взяла его за руку.

— Ты был великолепен, — сказала она тихо. — Они поверили тебе.

— Они поверили нам, — ответил он. — Ты тоже была там. Ты сказала, что останешься. Это много значит для них.

Она сжала его пальцы, чувствуя, как ветер шумит в листве сакуры, и как где-то вдалеке, за стенами поместья, приближается враг. Но здесь, в этом дворе, среди людей, которые решили остаться и сражаться, она чувствовала себя не чужой, а своей. И это чувство было сильнее любого страха.

Ночью, когда дом затих и только стражники ходили по стенам, Екатерина сидела в своей каморке и перебирала инструменты. Завтра начиналась подготовка. Завтра она будет чинить оружие, укреплять то, что можно укрепить, делать всё, чтобы защитить этот дом и людей, которые стали ей близки.

Она посмотрела на свою руку, на запястье, где тускло мерцала печать. Она не знала, что её ждёт впереди, но она знала одно: она не сдастся.