ГЛАВА 7. Ночные разговоры

ГЛАВА 7. Ночные разговоры

Прошло несколько дней. Три, или четыре, или пять, или больше — Екатерина сбилась со счёта. Дни слились в однообразную череду: утренняя работа на кухне, дневная уборка, вечерние часы, когда она ускользала в свою комнату и доставала инструменты. А ночью — превращение и путь по холодным коридорам к его покоям.

Это стало ритуалом. Она уже не боялась. Не той острой, леденящей паники, что была в первую ночь. Теперь её страх сменился другим чувством — нетерпением. Там, в конце галереи, ждало тепло. И он.

Она бежала по коридору, и лапы сами находили дорогу. Холодный глиняный пол обжигал подушечки, но она почти не замечала этого. Каждую ночь она проскальзывала под его дверью, и каждую ночь он ждал её.

Она проскользнула в покои, как тень, и замерла на пороге.

Генерал не спал. Он сидел на кровати, прислонившись к резному изголовью, и перебирал в руках чётки — тёмные, отполированные до блеска бусины из нефрита. Пальцы двигались медленно, размеренно, словно он считал не молитвы, а удары собственного пульса.

Он повернул голову в её сторону.

— Ты сегодня поздно, — сказал он. — Я уже думал, что ты не придёшь.

Она запрыгнула на кровать, прошлась по одеялу и устроилась у его бедра. От него пахло благовониями, лекарствами и чем-то ещё — мужским, терпким. Она мурлыкнула.

— Днём одна служанка починила мой гребень, — сказал он, поглаживая её спину. — Старый гребень моего отца.

Она мурлыкнула громче.

— Странная женщина, эта Мо, — продолжил он. — Тихая. Глаза в пол. Но руки у неё мастерицы. Ты бы ей понравилась.

Она замерла на мгновение, но тут же расслабилась, прижавшись к его бедру. Он не мог знать. Не мог.

Генерал замолчал. Пальцы его остановились на её загривке, замерли. Она чувствовала, как он колеблется — хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Ты единственная, кто меня слушает, — сказал он наконец. — По-настоящему. Не ждёшь своей очереди сказать. Просто слушаешь.

Она ткнулась носом в его ладонь. Это было единственное, что она могла сделать.

Генерал вздохнул и откинулся на подушки.

— Меня зовут Линь Шэн, — сказал он. — Хотя ты, наверное, уже знаешь. Все в округе знают. Бывший Белый Тигр, лучший полководец императора. А теперь вот... калека.

Он помолчал.

— Ты знаешь, что такое предательство?

Она не пошевелилась. Только мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Чжан Вэй был моим братом. Не по крови — по духу. Мы вместе росли, вместе учились, вместе пили вино на крыше и смотрели на луну. Я доверял ему свою жизнь. А он...

Его рука сжалась на её шерсти — сильнее, чем нужно. Она не дёрнулась. Только мурлыкнула громче, стараясь передать ему вибрацией: «Я здесь. Я слушаю».

— Всё случилось в моём же шатре, — продолжил он. — Я сидел за столом, разбирал донесения. Чжан Вэй вошёл без стука — тогда я ещё не придал этому значения. Он был моим другом, он имел право входить без спроса.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Он принёс вино. Сказал, что хочет выпить со мной за победу. Я отказался — у меня было много дел, я не хотел отвлекаться. Он настаивал. Я снова отказался. Тогда его лицо изменилось. Я не видел — я чувствовал. Он перестал быть моим другом. Он стал кем-то чужим.

Она замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат на её шерсти.

— Он схватил меня за плечи, прижал к столу и попытался влить вино насильно. Я вырвался и ударил его локтем в лицо. Кувшин выпал у него из рук, ударилась о край стола и разбилась. Жидкость — тёмная, маслянистая, с резким запахом — плеснула мне в лицо. Часть попала в глаза. Часть — в рот.

Она лизнула его запястье. Кожа там была тонкой, почти прозрачной.

— Я почувствовал, как она жжёт изнутри. Глаза — словно кто-то влил в них кипящее масло. Горло сжалось, я не мог дышать. Я упал на колени, пытаясь выплюнуть эту гадость, но было поздно. Мир начал расплываться. Сначала — в красных пятнах, потом — в серых, а потом погас совсем. Я ничего не видел. Только боль. И темноту.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не сдался. Даже слепой, даже задыхаясь от яда, я попытался встать. Я слышал, как Чжан Вэй выхватывает меч. Я бросился на звук, ударил его плечом, попытался выбить оружие. Мы сцепились. Я был слеп, но я был сильнее. Я почти повалил его, когда он полоснул меня по ноге. Я почувствовал, как клинок режет связки. Боль была такой, что я закричал. Упал. И потерял сознание.

Она прижалась к нему сильнее.

— Я не знаю, сколько я пролежал. Наверное, недолго. Мои воины — те, кто остался мне верен — нашли меня в луже крови. Они перевязали мои раны, отнесли в лазарет. Я выжил, но яд уже сделал своё дело и рана на ноге не заживала. Гной, жар, боль. Лекари промывали её, прижигали, зашивали — ничего не помогало, яд уже разъедал плоть изнутри.

Она лизнула его палец.

— Первые дни я не понимал, что произошло. Думал, это временно и что зрение вернётся, что нога заживёт. Я лежал и ждал. День, два, неделя, но ничего не менялось. Тогда я попытался встать и не смог. Нога не держала, мир качался, и я падал снова и снова. Я звал лекарей. Они приходили, смотрели, качали головами и уходили. Никто не знал, что делать. Никто не мог помочь.

Он замолчал. Пальцы его сжались на одеяле.

— Я пробовал снова. Через месяц. Через два. Я заставлял себя вставать, делал шаг, падал, поднимался, падал снова. Думал, что если буду достаточно упрям, если не сдамся, то смогу перебороть это. Что тело вспомнит, как быть сильным, но оно не вспоминало. Каждый день я становился слабее. Каждый день я терял надежду.

— А потом пришла Сун Мэйлин, моя невеста. Она сидела у моей постели, держала меня за руку и плакала. Я слышал её слёзы. Я думал, что она останется. Что любовь поможет мне выкарабкаться. Но через месяц она перестала приходить. Ещё через месяц я услышал, как она говорит Чуну, что не может больше смотреть на калеку. Что она молода, что хочет жить, а не ухаживать за мёртвым человеком.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не винил её. Она была права. Я действительно был мёртвым. Не физически — внутри. Я перестал бороться. Перестал пытаться вставать. Перестал есть, когда не хотелось. Я лежал и ждал, когда это закончится. Когда боль уйдёт. Когда я просто перестану дышать.

Она лизнула его палец снова. Он вздохнул и ослабил хватку.

— Но смерть не приходила. Я лежал здесь, в этой комнате, день за днём. Я слышал, как за стеной живут люди. Как смеются слуги, как поёт Чун по утрам, как ругается Лань на кухне. А я просто лежал. Я перестал выходить из комнаты. Перестал звать лекарей. Перестал надеяться.

Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой.

— Но теперь пришла ты, — сказал он. — Пушистая и с холодными лапками. Ты просто забралась на мою грудь и улеглась. И я вдруг понял, что мне не всё равно. Что я хочу, чтобы ты осталась. Что я могу заснуть, когда ты рядом.

Она мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Ты, наверное, думаешь, что я жалкий, — сказал он. — Что я сдался. Что я позволил боли победить. Но я не знал, как иначе. Когда ты теряешь всё — зрение, друзей, невесту, жизнь — остаётся только лежать и ждать. Я ждал. И вот пришла ты.

Она лизнула его подбородок. Он замер, потом улыбнулся — той самой кривой, редкой улыбкой, которую никто не видел.

— Ты спасла меня, кошка, — сказал он. — Ты, сама того не зная, спасла меня.

Она свернулась клубком у него на груди и закрыла глаза. Его сердце билось под её ухом — ровно, сильно, как у человека, который не сдался.