ГЛАВА 9. Чёрная копоть

ГЛАВА 9. Чёрная копоть

Чун нашёл её на кухне, где она стояла у очага и перебирала фасоль, чувствуя, как кости ломит от утренней сырости, а пальцы уже начали привыкать к грубой работе. Тётя Лань что-то напевала, помешивая суп, и на кухне было почти уютно, но когда Чун появился в дверях с озабоченным лицом и нахмуренными бровями, Екатерина сразу поняла, что просто так он не пришёл.

— Мо, ты нужна мне, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое, почти деловое, словно он наконец решился на что-то, о чём думал уже несколько дней.

Она вытерла руки о передник и пошла за ним, и он повёл её через двор к восточному крылу, не в её каморку, а дальше, в ту часть дома, где она ещё не бывала. Коридор здесь стал уже и темнее, пахло затхлым деревом и сыростью, и в конце его Чун остановился перед низкой деревянной дверью с бронзовым кольцом, отодвинул засов и толкнул её внутрь, и оттуда пахнуло холодной пылью и временем, которое остановилось много лет назад.

Внутри было темно, и только узкий луч света из коридора выхватил из мрака старый сундук, обитый почерневшим железом, и рядом с ним ещё три сундука поменьше, на которых громоздились свёртки и тёмные предметы, укрытые тканью, и всё это выглядело как забытое кладбище вещей, которые когда-то были дороги господину Линь Шэну, а теперь просто ждали, когда их выбросят или спасут.

— Это всё, что осталось от прошлой жизни господина, — сказал Чун, и голос его прозвучал глухо, почти с сожалением, словно он сам не знал, хорошо ли делает, что показывает ей этот тайник. — Вещи, которые господин Линь Шэн не велел выкидывать и которые никто не хотел чинить, потому что не умел или боялся прикоснуться к чужой боли.

Он подошёл к большому сундуку, откинул крышку, и внутри оказались предметы, аккуратно завернутые в выцветший шёлк, и Екатерина подошла ближе, заглянула внутрь и почувствовала, как сердце ёкнуло от узнавания, потому что даже в полумраке она увидела ручку старинной шкатулки, край треснувшей вазы и угол свитка с иероглифами, и всё это когда-то было дорогим, даже роскошным, а теперь лежало мёртвое, сломанное и забытое.

— Господин сказал, чтобы я показал тебе этот сундук, — сказал Чун, и почему-то понизил голос, словно боялся, что стены услышат его слова. — Он хочет, чтобы ты попыталась починить то, что сможешь, потому что говорит, если у тебя руки золотые, пусть работают на благо дома, а не только на кухне. Господин Линь Шэн давно не давал никому доступа к этим вещам, но в последние дни он словно почувствовал, что кто-то может вернуть им жизнь.

Екатерина провела пальцами по краю шкатулки, которая лежала сверху, и дерево оказалось тёмным, почти чёрным, с тонкой резьбой по краям, но на ощупь оно было шершавым, словно его покрыли чем-то липким и въевшимся, что не должно было быть на старом дереве.

— Можно мне взять это? — спросила она, указывая на шкатулку, и Чун кивнул, добавив, чтобы она была аккуратнее, потому что всё это было личным и господин Линь Шэн долго не разрешал никому прикасаться к этим вещам, а потом вышел, оставив её одну в пыльной кладовой.

Она постояла мгновение, вдыхая запах старого дерева и сырости, потом бережно достала шкатулку и завернула её в край своей юбки, чтобы не уронить, и пошла в свою каморку, чувствуя, как внутри разрастается странное, почти болезненное любопытство к тому, что она увидела.

В каморке она разложила на топчане чистую тряпицу, которую нашла на кухне, поставила на неё шкатулку и зажгла масляную лампу, и жёлтый дрожащий свет упал на тёмное дерево, высвечивая каждую трещину и каждый скол, которых оказалось больше, чем она заметила с первого взгляда. Она села на корточки перед топчаном и принялась рассматривать шкатулку, и даже при тусклом свете лампы было видно, что вещь когда-то была красивой, с перламутровой инкрустацией на крышке, которая местами выпала, с резными драконами на боковых стенках, которые вились вокруг какого-то цветка, но петля была сломана, замок заржавел, а на одной из стенок зияла длинная трещина, уходящая вглубь дерева.

Екатерина взяла скальпель и начала аккуратно счищать грязь с краёв трещины, и работа пошла привычно, пальцы двигались сами, потому что она любила эту стадию, когда руки знают, что делать, а мысли блуждают где-то далеко, и она думала о Шэне, о том, как он сидел под сакурой и назвал её Катей, о том, как его пальцы дрожали, когда он гладил её в кошачьем обличье, и тут же одёрнула себя, мысленно обозвав дурой, потому что сейчас надо было работать, а не витать в облаках.

Она провела пальцем по внутренней стенке шкатулки, и вдруг пальцы наткнулись на что-то липкое, и она вздрогнула, потому что такого быть не должно — старое дерево должно быть сухим и шершавым, а не влажным и маслянистым. Она поднесла руку к свету и увидела на подушечках тёмный, почти чёрный след, который пах сладковато, но с примесью горечи, как прогорклое масло или старый лак, но не деревянный, а какой-то другой, чужой.

Она взяла ветошь, смочила её в своём реставрационном растворе, который всегда помогал в мастерской, и осторожно провела по внутренней стенке, но чёрная грязь не смылась, а только растеклась, въевшись глубоко в поры дерева, словно была частью его структуры, и это было странно, потому что она никогда не сталкивалась с такой стойкостью. Она попробовала другой растворитель, тот, что использовала для удаления старых клеев, но результат оказался таким же, и тогда она взяла скальпель, пытаясь соскоблить эту плёнку, но тонкая въевшаяся корка не поддавалась, и она поняла, что если продолжит, то повредит дерево, и тогда шкатулка будет потеряна навсегда.

Екатерина откинулась на пятки и долго смотрела на шкатулку, на трещину на стенке, на липкую чёрную плёнку внутри, на выпавшую инкрустацию, и что-то в этом было неправильное, не просто время, не просто небрежное обращение, а что-то другое, целенаправленное, словно кто-то специально хотел уничтожить эту вещь изнутри, сделать её негодной, сломанной до самого основания. «Это похоже на порчу», — подумала она, и внутри похолодело, потому что слово пришло само собой, из какого-то древнего инстинкта, который она не знала, что у неё есть, и она вдруг вспомнила слова Линь Шэна о том, как Сун Мэйлинь ушла от него, оставив его одного в темноте и боли, и её пронзила догадка, что всё это могло быть связано.

Она убрала шкатулку под топчан, решив, что завтра начнёт с чистого листа, но сон не шёл, и она лежала на соломенном тюфяке, глядя в тёмный потолок, и в голове крутились обрывки мыслей о Сун Мэйлинь, о невесте, которая ушла, о Шэне, который ослеп, и о вещах, покрытых чёрной липкой грязью, которую невозможно было отчистить. «У меня нет доказательств, — сказала она себе, — но я знаю, что это не просто так, и я должна узнать правду, потому что радинего я не могу остановиться».

И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а только вздохнула с облегчением, потому что тело сжалось, мир потерял цвет, запахи стали острее, и она выскользнула из комнаты кошкой, побежала по тёмным коридорам к покоям генерала, и там было тихо, жаровня почти потухла, но воздух оставался тёплым и тягучим, а Линь Шэн спал, но не мирно, он метался на кровати, что-то бормотал и сжимал одеяло в кулаке.

Она запрыгнула на кровать, устроилась у его бедра, прижимаясь пушистым боком к его ноге, и он вздохнул, накрыл её рукой, сжал пальцы на её шерсти не больно, но крепко, и сквозь сон прошептал: «Мэйлинь… зачем ты… зачем ты…» И Екатерина замерла, потому что сердце её, или то, что у кошек считалось сердцем, забилось чаще, и она поняла, что он зовёт невесту во сне, но не с любовью, а с горечью и болью, и это было страшнее, чем если бы он звал её с тоской.

Она осторожно лизнула его запястье, там, где бился пульс, и он вздрогнул, но не проснулся, только рука на её спине сжалась чуть крепче, словно он искал опору во сне. Она лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце, и думала о чёрной липкой грязи внутри шкатулки, о том, как она въелась в дерево и как невозможно было её отчистить, и она не знала, что это такое, но знала одно — она должна узнать, должна понять, кто и зачем это делал, потому что это была не просто грязь, это была порча, и порча была направлена на него, на Шэна, на его дом, на его вещи, на его память.

«Я не знаю, что это такое, — думала она, прижимаясь носом к его рубашке, от которой пахло благовониями, лекарствами и чем-то тёплым, живым, — но я узнаю, я должна узнать, ради него, ради того, чтобы он перестал звать её во сне с такой болью». Она закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его сердце бьётся ровно под её ухом, как его дыхание становится глубже и спокойнее, и за окном шумел ветер, а почки на старой сакуре набухали, готовясь лопнуть, и где-то далеко, за городской стеной, в ночи кралась опасность, но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и она была рядом с тем, кто перестал быть для неё просто генералом и давно уже стал Шэном — человеком, которого она хотела спасти.