ГЛАВА 8

До Стобарда добралась ближе к ночи. Всю дорогу шел дождь – нудный, моросящий, – и полотняный плащ, который я накинула поверх платья, вымок до нитки.

Городские ворота оказались закрыты, но калитку ещё не заперли на засов, и я смогла попасть внутрь, на темную и извилистую центральную улицу. Из окон выходящих на нее домов падали тусклые отблески света, а из открытых дверей кабачков и гостиниц долетал звон посуды и аромат жареной картошки и шкварок. Я почувствовала, как рот наполнился голодной слюной.

– Посторонись! – послышался надменный голос, и по улице промчалась карета, обрызгав меня с ног до головы грязью. Я мысленно выругалась и свернула к ближайшей гостинице. Времени на то, чтобы выискивать заведение потише и поприличнее, не было. Да и не примут меня в дорогих постоялых дворах, туда простолюдинам вход заказан.

Я потянула на себя тяжелую дверь, вошла в теплое, пропахшее квасным хлебом и тушеной капустой помещение и огляделась. Зал был до отказа заполнен самыми разными людьми. Кто-то сидел за длинным, вытянутым вдоль стены столом, и ел похлебку, кто-то устроился у камина и раскуривал трубку, кто-то громко храпел на лавке, что стояла у противоположной от входа стены. А прямо в центре возвышалась небольшая стойка, за которой дремал толстый, неприветливый на вид, гостинник. Одутловатое лицо его заросло темной щетиной, сальные волосы свисали вдоль выступающих щек неопрятными сосульками, нижняя губа некрасиво отвисла, открыв белесую десну.

– Чего тебе? – увидев меня, набычился хозяин гостиницы и резко добавил: – Милостыню не подаем!

Я помотала головой, показывая, что не собираюсь просить подаяние, и достала заранее приготовленный ньер.

– Ишь ты, – недоверчиво пробормотал гостинник. – Настоящий?

Он подслеповато прищурился, разглядывая монету, потер ее и зычно гаркнул: – Ратка! Поди сюда!

На его зов откуда-то из-за стойки вылезла худая, замызганная девчонка.

– Чего? – недобро зыркнув на меня, спросила она.

– Отведи дану наверх, – велел гостинник.

Он сунул ньер в карман и изобразил подобие улыбки, обнажив остатки кривых зубов.

– В комнату, где Гашка померла? – переспросила Ратка.

– В нее.

– Так там еще тюфяк не поменяли, – буркнула девчонка и перекинула на плечо тонкую длинную косицу, кончик которой был похож на унылый крысиный хвост.

– Вот и поменяй, чего глазами лупаешь? У-у, бездельница!

Гостинник замахнулся на служанку грязной тряпкой, и это так напомнило Салту, что мне не по себе стало. – Отродье сварново, – ругнулся мужик и повернулся ко мне. – Ужинать тут будете али в номер принесть? – он снова попытался улыбнуться, рассчитывая выжать из меня ещё один ньер, но я покачала головой, показывая, что еда мне не нужна.

Гостинник недовольно насупился.

– Чего встала? – вызверился он на девчонку. – Веди давай!

Мужик добавил пару крепких словечек и отвернулся, мигом потеряв ко мне всякий интерес.

– Идемте, что ли, – буркнула служанка.

Она, не оглядываясь, поплелась к лестнице, и я, подхватив заляпанный грязью плащ, отправилась за ней. Жалкий хвостик косы бился у меня перед глазами, мелькая меж худых, обтянутых застиранным платьем лопаток. Когда-то платье было ярким, васильковым, нарядным, а сейчас от него осталась лишь тусклая нелепая тряпка. Вот и в жизни так. Все, что поначалу ярким и живым кажется, потом вот в такую застиранную тряпку превращается.

Комната, в которую меня привела служанка, оказалась крошечной каморкой. В ней помещались только узкая кровать, прибитый к стене обломок доски, заменяющий стол, таз для умывания да кувшин с водой.

– Устраивайтесь, – пробормотала девчонка. – Я сейчас тюфяк поменяю. Гашка уже пять дней, как померла, а постель осталась.

Она ухватила с кровати жидкий, набитый соломой матрас, покосилась на меня недобрым темным глазом и вышла, а я развязала плащ, расправила его на досках кровати и, достав из котомки небольшой лоскут, попыталась отчистить грязные пятна.

– Вот, держите.

Служанка вернулась с хиленьким матрасиком. Мне даже показалось, что он тот же самый.

– Новый, – поняла мои сомнения Ратка и посмотрела на меня с намеком.

Я только головой покачала. Теперь понятно, для чего она это представление устроила и покойницу так настойчиво упоминала.

Порывшись в кармане, я выудила полньера и протянула служанке.

– Благодарствуйте, – поклонилась та, и лицо ее изменилось. Все недовольство исчезло, глаза заблестели, и даже кончик длинной тонкой косы больше не казался унылым. – А хотите, я вам горячей воды принесу?

Видно было, что служанка рада полученной мелкой монетке и не знает, как ещё услужить.

– Я быстро! – не дожидаясь моего ответа, Ратка сорвалась с места и уже спустя несколько минут вернулась с большой глиняной кружкой, над которой поднимался ароматный пар.

– Я вам липового отвару принесла, – доложила она. – Это лучше, чем простой кипяток.

Я благодарно кивнула. Конечно, горячий чай вряд ли растопит тот лед, что в душе намерз, но хоть тело согреет.

Достав из котомки два пирожка со сливами, что Богдана дала мне с собой, я оставила один себе, а второй предложила Ратке. Та замялась, но отказываться не стала. Шустро ухватила сдобу и тут же откусила от нее большой кусок.

– Вкусно, – с набитым ртом пробормотала служанка и, прожевав, добавила: – Правильно вы, дана, внизу ужинать не стали. Там полный зал дознавателей, простые люди стараются им лишний раз на глаза не попадаться.

Я почувствовала, как внутри все оборвалось. Это что же я, в самое логово имперцев угодила?

– Они весь второй этаж сняли, который день уже задарма пьют-едят, – уписывая пирожок, рассказывала Ратка. – Хозяин ругается, а сделать ничего не может. Они говорят, что граф за все заплатит, да разве ж к нему за платой пойдешь? Ну, как зверь евонный на куски порвет?

Темные глаза заблестели.

– Говорят, в замке-то такие ужасы творятся! Девок он, которые пригожие были, до крови подрал. Управляющего прямо на глазах у слуг надвое разорвал, а домоправительницу свою и дворецкого в тюрьму отправил. Я сама видела, как дознаватели их в клети железной везли. А Блаждена сказывала, что самый страх в полнолуние начнется. Арн перекинется и пойдет по Стобарду гулять, девок невинных портить. А потом, как натешится, так и убьет всех.

Я смотрела на Ратку, на ее бледное худое лицо и вдохновенно горящие глаза, и думала о том, откуда все эти слухи берутся. Арна никто и не видел толком, а небылицы про него уже по всему Стобарду расползлись. Или они потому и расползлись, что хозяина Стобарда не видел никто?

– Ратка! – раздался снизу громоподобный рык гостинника. – Ты куда опять запропастилась? А ну иди сюда, лишманка!

– Опомнился, – скривилась девчонка и запихнула в рот остатки пирожка. – Опять полночи лютовать будет, что имперцы всю сливовицу выдули.

Она осторожно приоткрыла дверь, высунула нос, огляделась и повернулась ко мне.

– Пойду, – как старой знакомой кивнула девчонка. – Ежели что понадобится – вон над кроватью веревка. Дернете – я и прибегу.

Она улыбнулась, показав крепкие белые зубы, и выскользнула из комнаты.

Поднялась я задолго до рассвета. Ночью на втором этаже шумели, дознаватели упились, во все горло имперские гимны распевали, потом драку устроили, и поспать мне так и не удалось. Хотя, я бы и так не уснула. Стоило только глаза закрыть, как тут же мысли всякие нападали, воспоминания. Ревность мучила, что змеей холодной в сердце свернулась. И тоска… Тоска по арну душу глодала. Понимала я все: и что не нужна я ему, и что другой меня с легкостью заменил, и что и не помнит уже. А перед глазами все вирош стоял, с узорами переплетенными, и назад меня звал, тянул, нитями опутывал и не отпускал. А разум и причину удобную подбрасывал – пропадет без меня арн, убьют его, изничтожат.

«Ничего, не пропадет, – зло обрывала я своего невидимого собеседника. – О нем теперь есть кому позаботиться». Мысли о приезжей крале были такими горькими, что у меня аж зубы сводило и кричать хотелось. Жаль, что я не могла этого сделать. Так бы выплеснула из себя все обиды, глядишь, и полегчало бы…

Наскоро умывшись, проглотила кусок булки, запила ее оставшимся липовым отваром и, прихватив котомку, тихонько выскользнула из комнаты. В доме стояла сонная предутренняя тишина. Лишь из-за дверей, мимо которых я проходила, доносились бессвязные пьяные бормотания и заливистый храп дознавателей. Принесла же их нелегкая.

Вниз спустилась без приключений. Плащ, пятна на котором я вчера застирала, был влажным и тяжело оседал на плечах, но я не рискнула нести его в руках. Мало ли, кого по дороге встречу? Лучше личиком не светить без надобности, чтобы не запомнили.

Я уже завернула за стойку, когда дверь открылась, и в комнату вместе с предрассветной сыростью вошел закутанный в темные одежды мужчина. Он откинул капюшон, и я мысленно застонала. Этому-то что здесь нужно?

– Буди всех, Неждан, – тихо сказал пришлый, обернувшись к вошедшему вслед за ним здоровяку.

– Будет сделано, дан Зданич, – кивнул тот и направился к лестнице, а я нырнула под стойку и затаилась.

Мать-Создательница, только Зданича не хватало! Если он меня увидит, точно задержит. И тогда уж мне никто не поможет.

Я стиснула руки, лихорадочно размышляя, как выбраться из западни, и вдруг увидела два блестящих глаза, глядящих на меня из темноты.

– Прячетесь? – послышался едва уловимый шепот.

У меня от сердца отлегло. Ратка. Девчонка свернулась в самом углу, под какой-то рваной дерюжкой и смотрела на меня с недетской серьезностью.

Я кивнула и приложила палец к губам. Служанка мотнула головой, показывая, что поняла и прикусила губу. На лице девчонки застыло задумчивое выражение.

– Вывести вас отсюда? – спросила она спустя пару минут все тем же, едва уловимым шепотом.

Я уставилась на нее вопросительным взглядом.

– Тут черный ход есть. Дадите полньера – покажу, – ответила Ратка.

Я торопливо кивнула.

Девчонка осторожно вывернулась из тряпья и прислушалась. Наверху раздались громкие голоса, топот обутых в тяжелые сапоги ног, смешки и ругань.

Ратка удовлетворенно кивнула, потянула меня за руку и поползла к тонущему в темноте столу. Я осторожно двинулась следом, молясь Создательнице, чтобы Зданич нас не заметил.

Негромкий кашель, долетевший от двери, заставил меня замереть на месте и зажмуриться. Время застыло, секунды растянулись в часы, а я стояла на четвереньках и боялась пошевелиться. Ратка тоже приникла к полу.

– Дан Зданич! – послышался громкий возглас здоровяка. – Тут Збержику помощь ваша требуется, у него с головой что-то, видать, память отшиб! Не помнит, кто он и как его зовут.

– Сварновы дети, – послышался в темноте недовольный голос. – Нельзя и на день без присмотра оставить. Скажи этому дурню, что имя ему ни к чему помнить, главное, чтобы не забывал, кому служит!

Зданич дошел до лестницы и поднялся наверх, а мы с Раткой быстро доползли до кухонной двери, ввалились в пустое, пропахшее луком помещение, и оттуда девчонка вывела меня на задний двор.

– Вот по этой тропке ежели пойдете, – указала Ратка, – прямо к городским воротам выйдете. Давайте монету, – тут же ухватила она меня за руку. – Вы обещали.

Я порылась в кармане и протянула ей последние полньера из тех, что на дорогу отложила. Остальные у меня припрятаны под платьем были, но если так и дальше пойдет, то до побережья от них мало что останется.

– Дознаватели сегодня в Старкон поедут, так что вы по тракту не идите, лучше лесочком пробирайтесь, – деловито спрятав монету за пазуху, посоветовала девчонка.

Я кивнула и пошла по указанной тропинке, а Ратка, понаблюдав за мной немного, пробормотала что-то еле слышно и скрылась в доме.

***

Три дня пути пролетели незаметно. Днем я шла по тракту, ведущему к Мардису, а ночи коротала в крестьянских ригах, благо, что дожди прекратились. Пару раз мне удалось пристроиться к купеческим обозам, половину пути проехала на попутной бричке, и к срединнику добралась до границы Алмазного края.

Брод – город-крепость, служащий перевалочной базой между двумя провинциями, встретил меня неярким солнцем и теплом. После привычной уже сырости Стобарда несмелые солнечные лучи показались нестерпимо яркими, и я невольно щурилась, разглядывая пушистые белые облака, высокие серые башни городской стены и распахнутые настежь ворота.

Я миновала их, незаметно проскользнула мимо играющих в кости стражников, и остановилась рядом с постоялым двором. Он был самым последним в ряду невысоких гостиниц, прилепившихся вдоль пыльной дороги. Узкая, местами вымощенная камнем улочка петляла и поднималась вверх, к центральной площади, но там мне нечего было делать. Я и в город-то вошла только в надежде найти попутчиков до Мардиса. Из Брода на побережье часто отправлялись обозы, везущие выделанные кожи и пиво. Все они проезжали через городские ворота, и мне только и нужно было, что дождаться подходящего возницу. Молодых я старалась избегать, предпочитая пожилых и степенных, чтобы в переплет не попасть.

– Ух, погодка-то какая! – послышался напевный мардисский говор. – Благодать! А завтра, не иначе, дождь будет. Ишь, как тарики низко летают!

Я обернулась.

У расположенного чуть поодаль постоялого двора сидела дородная черноволосая баба в расшитом яркими узорами наряде и лузгала семечки. Рядом с ней стоял невысокий плюгавенький мужичок, на лице которого застыло тупое безразличие.

– Слышь, красавица, а ты, случаем, не комнату ищешь? – спросила баба, полоснув по мне быстрым взглядом.

Я отрицательно покачала головой.

– А то смотри, недорого возьму, – напевно произнесла она. – Вот и Блажко подтвердит, что у нас лучший постоялый двор во всем Броде. За два ньера – и кров, и еда. Где ещё такое найдешь?

Мужик что-то неохотно буркнул и снова застыл, тупо глядя на копошащихся у забора кур.

– Так что? Останешься? – спросила баба, стряхивая с цветастого подола шелуху.

Я снова мотнула головой и поторопилась отойти от словоохотливой хозяйки гостиницы. Как ни хотелось мне отдохнуть с дороги, но деньги нужно было экономить. Кто знает, что меня в родном городе ждет?

– Посторонись! – раздался громкий окрик.

Я отпрыгнула в сторону и оглянулась. По пыльной дороге медленно ехала бричка, в которой сидел краснощекий толстяк в нелепой приплюснутой шляпе.

– Доброго здоровьичка, дан Костич, – помахала ему рукой хозяйка постоялого двора. – Куда это вы собрались?

– В Мардис, – утирая потное лицо, пропыхтел мужик.

– Хозяйка послала, али сами надумали? – в голосе бабы звучало жадное любопытство.

– Да вместе с хозяйкой и надумали, – ответил толстяк и натянул вожжи, останавливая лошадь. – Говорят, в Мардисе завтра корабль из Дракена ждут, вот, хотим вин заморских закупить.

– Хорошее дело, дан Костич, – расплылась в улыбке баба, но в черных глазах ее мелькнула зависть.

– Я так хозяйке и сказал, – не замечая этого, довольно кивнул мужик. – Чем наша корчма хуже других? Будем новые порядки заводить. Тем более что хозяин Стобарда вернулся, а за ним и воины его подтянутся, а те к заморским винам привычные. Нет, нашу ратицу они тоже уважают, но мы ж не без понятия, разбаловались они там, по заграницам, затребуют какое-нибудь Моз-де-Ларе, а мы им: – «вот, пожалуйте, милостивые даны!». Все честь по чести.

– Люди бают, что арн войско собирает, на императора войной идти, – негромко, почти заговорщически, сказала баба. – Земли предков отбирать.

– Брешут, поди, – махнул рукой толстяк.

– Да? А у нас вчера целый отряд стражников останавливался, дорогу на Стобард спрашивали, сказали, к лорду Крону на службу наняты. А зачем ему войско, ежели не для войны?

Я затаила дыхание.

– Ну, то не наше дело, – снова утирая потное лицо, пропыхтел толстяк. – Господар сам знает, для чего ему воины занадобились, – он сунул платок в карман и добавил: – Прощевайте, дана Боженка, пора мне.

– Чистого пути, дан Костич, – напевно произнесла баба, провожая соседа недобрым взглядом.

Дан причмокнул, понукая лошадь, бричка со скрипом тронулась с места, и я решилась. Подбежала к толстяку и жестами попросила меня подвезти.

– Куда тебе? – спросил тот. – До самого Мардиса?

Я закивала.

– А деньги у тебя есть?

Я достала ньер.

– Ну, залазь, – согласился мужик. – Вместе всяко веселей, чем одному.

Он улыбнулся и поправил свою шляпу.

– Да и места у меня много. Не стеснишь.

Я быстро забралась в повозку, та бодро покатила по пыльному тракту и вскоре Брод скрылся за поворотом.

***

К Мардису мы подъехали поздним вечером. Всю дорогу возница развлекал меня рассказами о своем постоялом дворе, о хозяйке, оставшейся дома с тремя детьми, о старшем сыне, что на заработки в Ирдень подался, о свинье, которая накануне опоросилась и пяток отличных свинок принесла. Я слушала его, но мыслями была далеко. В Белвиле. Я думала о том, что сейчас в замке происходит, чем арн занят, уехала ли его гостья или лорд Штефан ее хозяйкой своих земель оставил? А еще о ночи той, что меня до небес вознесла, а потом жизнь надвое расколола. И так больно на душе от этих воспоминаний было, что хоть плачь. Только вот слезами ничего не исправить, это я уже давно поняла, потому и крепилась.

– Тебя где высадить? – спросил дан Костич, когда мы миновали городские ворота.

Я знаками показала, что сойду прямо здесь.

– Что, на окраине? – удивился дан.

Я кивнула.

– Ну что ж, дело хозяйское, – крякнул дан Костич. – Да ладно, спрячь ты свои гроши, – отказался он, когда я протянула ему ньер. – Я с них не разбогатею, а тебе пригодятся. Это я специально при Боженке про деньги спросил. Послал же Скарог соседку – первая сплетница в Броде, растрезвонит по городу, что дан Костич девиц катает, знамо за какие услуги, потом не отмоешься.

Он усмехнулся, а я приложила ладонь к сердцу. Все-таки милостива ко мне Создательница, сколько добрых людей послала! Считай, за всю дорогу я только шесть ньеров потратила.

– Береги себя, девочка, – неожиданно серьезно сказал дан и осенил меня знаком, отводящим беду. – Пусть пути твои будут легкими.

Я поклонилась, дан Костич тронул свою лошадку, и бричка загрохотала по каменной мостовой. Она удалялась в сторону центральной площади, а я смотрела на нее и думала о том, что прежняя жизнь закончилась и ее уже не вернуть. Назад пути нет. И так горько стало. Снова алые глаза привиделись, зверь непокорный, из них выглядывающий, крупные руки, умеющие быть удивительно нежными…

Создательница! Почему я не могу выкинуть арна из своего сердца? Отчего трепещу вся, стоит только вспомнить, как он над моим телом властвовал?

И зачем терзаю себя этими воспоминаниями? Разве ж от того, что я все время думаю об арне, что-то изменится?

Я утерла повлажневшие глаза и решительно свернула на Урден-нье – улицу гончаров. Когда-то давно мы с Паницей навещали ее старого знакомого, и она мне сказала, что, в случае нужды, я всегда могу к нему обратиться. Вот сейчас я и решила зайти к дану Скревцу, и попроситься на ночлег. Заодно и о наставнице расспросить. Неспокойно у меня на сердце было, все казалось, что не просто так Паница никаких вестей не шлет.

Дом дана Скревца нашла быстро. Он выделялся высокой, сложенной башенкой крышей и сказочными глиняными фигурками, охраняющими крыльцо. Тут были и крылатые драконы, и диковинные птицы, и стоящие на хвостах змеи. Я дернула веревку звонка и прислушалась. В доме раздался мелодичный перезвон колокольчиков, а следом в окнах второго этажа мелькнул свет.

– Ну, кого там ещё принесло? – послышался ворчливый голос. – Ночь-полночь, а им не спится, так и шастают!

Я задрала голову и увидела высунувшуюся из открытых створок физиономию дана Скревца. Вид у гончара был недовольным и заспанным, а из-под белого ночного колпака торчали взлохмаченные седые волосы.

– Кто такая? – прищурившись, спросил дан.

Я скинула с головы капюшон и скрестила пальцы, надеясь, что гончар узнает знак обережников и сумеет меня вспомнить.

– Ох ты ж, Мать-Создательница! – охнул дан Скревц и тут же исчез из окна, чтобы через несколько минут распахнуть дверь и втянуть меня внутрь.

– Элиния? – неверяще спросил он. – Девочка, ты откуда здесь?

Я попыталась знаками объяснить, что вернулась домой.

– Вот уж неожиданность, – пробормотал старик и коснулся моего лица скрюченными пальцами, провел ими по лбу, по щекам, словно не доверял собственным глазам и хотел убедиться, что это действительно я. – И совсем не изменилась. Повзрослела только.

Я знаками спросила, давно ли он с Паницей встречался.

Старик как-то странно посмотрел на меня и закашлялся. А потом молча взял за руку и потянул на кухню.

– Ты садись, – суетился он, усаживая меня за стол и доставая из буфета накрытую льняной салфеткой тарелку. – Голодная, небось? Вот, покушай, а я пока чай заварю. Мята в этом году душистая как никогда уродилась, – не глядя на меня, говорил дан, продолжая кружить по кухне.

А у меня в душе что-то свербело, скреблось, неприятности чуяло. Не выдержав неизвестности, я ухватила дана Скревца за руку и заставила посмотреть мне в глаза. Тот без сил опустился на стул и устало вздохнул.

– Нет больше Паницы, Элиния, – грустно сказал он, и я увидела, как из его чистых, похожих на детские, глаз потекли слезы. – Погубили ее имперцы проклятые.

Дан Скревц всхлипнул и утер дрожащей рукой мокрые щеки, а у меня внутри будто заледенело все. Как же так? Не могла Паница умереть! И при чем тут имперцы?

Я требовательно посмотрела на дана.

– Давно они на обережников злобились, – пояснил тот, – ревновали, что люди за старую веру держатся и Паницу за святую почитают, вот злоба их и нашла выход – подожгли они монастырь. Ночью, с разных сторон одновременно магические огнива кинули. Сестры как раз в храме молились, когда все вокруг заполыхало. Никому спастись не удалось. Паницу у статуи Создательницы потом нашли, коленопреклоненной. Не тронул ее огонь, как живая осталась, даже волосы не сгорели.

Я слушала старика и все сильнее стискивала кулаки. Ненавижу. Как же я ненавижу этих мерзких имперских ублюдков! Сколько зла от них, сколько боли! И никакой управы на этих выродков нет...

– Вот так вот, девочка. Ничего от обители не осталось, дотла выгорела. А остатки стены монастырской наместник велел с землей сравнять. Сказал, что на этом месте новый храм построит, Аэсту посвященный, и научит нас, диких, общую веру исповедовать.

Старик говорил, а у меня перед глазами проплывали родные лица сестер, воспитанниц, наставницы, и в сердце такая боль скапливалась, что хотелось кричать – громко, неистово, чтобы всю ее выплеснуть, до последней капли. Но я не могла. Сердце беззвучно рыдало, рвалось из груди, кровью захлебывалось, а с губ только сиплое дыхание срывалось.

– Тихо, девочка, тихо, – бормотал старик, поглаживая меня по руке и с тревогой заглядывая в глаза. – Поплачь, чтобы боль со слезами вышла, – уговаривал он меня, да только напрасно. Не было у меня слез. Закончились. Одна ярость в груди осталась. И неистовое желание отомстить.

– Ох-хо-хо, деточка, – шептал дан Скревц, и губы его жалко дрожали. – Кто ж знал, что все так выйдет? Да ты кушай, пирог вот, с капустой, – подсовывал он мне тарелку. – А я чай поставлю…

Он поднялся и, шаркая, двинулся к печи, но я вскочила из-за стола и остановила его.

– Не хочешь? – понял старик. – Что ж, пойдем, покажу тебе комнату. Отдохнешь с дороги, выспишься, а там уже и решим, как дальше быть.

Он вывел меня в темный коридор, поднял повыше свечу и медленно двинулся к лестнице.

– Вот такая у нас теперь жизнь, Элиния. В Сходнице обитель закрыли и в Бореце, в Корицах последняя осталась, да и ту, говорят, скоро упразднят. Лютуют маги, хотят старую веру под корень извести, выслуживаются перед императором.

Дан Скревц поднимался по ступеням и рассказывал, какие перемены наш край захлестнули, а я слушала и понимала, что за те два года, что на чужбине провела, время не стояло на месте, и то приморье, которое я помнила, осталось в прошлом.

– Ну вот, устраивайся, – открыв одну из дверей на втором этаже, сказал старик. – Тут когда-то Маленка, дочка моя, жила. Думаю, тебе здесь удобно будет.

Он посторонился, пропуская меня в небольшую, плотно заставленную мебелью комнатку, и вошел следом.

– Да, как жизнь-то летит, – вздохнул дан Скревц, зажигая стоящую на столе свечу. – Кажется, только недавно по дому маленькие ножки бегали. Такая она у меня хохотушка неугомонная была, хозяйка за ней уследить не могла. А теперь уж солидная дана стала, своим домом управляет, муж, детишек пяток да подворье. Редко ко мне заглядывает.

Старик обвел комнату взглядом и кивнул каким-то своим мыслям.

– Обустраивайся, Элиния, – добавил он. – Ежели что понадобится – стучи, я тут рядом, за стенкой.

Я поклонилась, благодаря гончара, а тот посмотрел на меня грустным взглядом, покачал головой и вышел.

Утро застало меня на ногах. Как ни пыталась я уснуть, ничего не вышло. Глаза сухими были, словно песком засыпанными, в груди комок стоял, будто спеклось там что-то, застыло ребристой глыбой, а в голове мысли зрели – темные, отчаянные. Не могла я смириться с тем, что Паницы больше нет. И смерть ее мученическую принять не могла. И так хотелось имперцам отомстить, уничтожить и их самих, и память о них. Вот только придумать не могла, как этого добиться.

Едва рассвело, я спустилась вниз, растопила печь и поставила на огонь чайник. А потом села к окну и уставилась на улицу, наблюдая, как медленно просыпается город. В домах напротив распахивались окна, из дверей показывались заспанные бабы, выставляющие за порог кувшины для молока, из соседнего флигеля слышалась брань, а где-то вдалеке звенел колокольчик молочника.

Я чуть отодвинула занавеску и увидела, как тощий паренек тащит свою тележку с двумя большими бадьями, останавливается и разливает по кувшинам молоко, а потом снова впрягается и идет дальше, в сторону Керде-нье – улицы пекарей.

– Уже проснулась?

Дан Скревц зашел в кухню и, шаркая, подошел к печи.

– Ишь ты, и чай заварила, – удивился он. – Молодец. В буфете пирог оставался, а в подполе масло и сыр есть, ты бы достала.

Старик кивнул на вбитое в полу кольцо.

Я потянула его и спустилась вниз, в холод подвала.

– Там еще варенье есть, справа на полке стоит, – крикнул мне сверху дан. – Бери и его.

Уже позже, когда мы с гончаром сидели за столом и пили травяной чай, дан Скревц спросил:

– И что ты собираешься делать?

Я попыталась объяснить, что хочу увидеть матушку, узнать, что с моим делом, а тогда уже и решу, как дальше быть.

– Вечером один мой знакомый в Кравер едет, может и тебя захватить, – подумав немного, предложил старик.

Я кивнула.

– Только осторожнее нужно быть, – вздохнул гончар. – Если я тебя сразу угадал, так ведь и другие признают.

Я снова кивнула. Дан Скревц мог бы и не предупреждать, я уже и сама думала о том, что нужно как-то скрыть лицо. И у меня даже идея появилась.

– Что? – спросил старик.

Я показала на себя и изобразила чардаф, что жены каринских мунисов носили.

– А ведь и верно, – одобрил гончар. – Ты пока посиди здесь, а я схожу к дану Строжеку, попрошу тебя с собой взять, ну и на обратном пути к дану Осеку зайду, чардаф куплю. А в нем тебя не только стражи, матушка родная не признает.

Это точно. Мунисы были обитателями равнинной части Кравера. Держались они особняком, жили по своим законам и были до крайности вспыльчивыми и воинственными. С ними даже имперцы старались без надобности не связываться.

– Дан Строжек и сам на муниса похож, такой же заросший, сойдете за семейную пару, – задумчиво произнес гончар. – И вот ещё что, ты сразу-то к дому своему не иди, покрутись вокруг, присмотрись что к чему.

Я кивнула.

– По-хорошему, разведать бы все, послать кого-нибудь к твоей матушке, договориться о встрече, – продолжил дан Скревц, – но ведь тебя не удержишь.

Это точно. Не могла я ждать. Мысль о том, что уже сегодня вечером я смогу увидеть матушку, была тем единственным, что поддерживало меня и не давало скатиться в отчаяние.

– Ладно, – старик поднялся и пошел к выходу, но на пороге обернулся. – Ты только из дома не выходи, – сказал он мне. – И не открывай никому. А уж я постараюсь побыстрее обернуться.

Я согласно кивнула и принялась убирать со стола, а дан Скревц снял с вбитого в стену гвоздя шляпу и вышел из дома.

Поздно вечером я покинула Мардис. Дан Строжек оказался крупным темноволосым мужиком, заросшим настолько, что на лице его одни синие глаза да белые зубы сверкали. А все остальное скрывалось под лохматыми волосами и густой бородой.

– Ну, садись что ли, жена, – усмехнулся он, когда я подошла к повозке.

– Прощай, девочка, – обнял меня гончар. – Будь осторожна и пусть сохранит тебя Мать-Создательница.

Я поцеловала колючую от седой щетины щеку и запрыгнула на обитую дерюгой скамью.

– Но! Трогай! – прикрикнул на лошадь дан Строжек, и колымага загрохотала по камням мостовой.

Мы проехали улицу гончаров, выехали за городские ворота и свернули на Кравер. Мой попутчик оказался неразговорчивым. Он молча правил лошадью и смотрел прямо перед собой, не болтая и не задавая вопросов. Впрочем, мне это было только на руку. Волнение от скорой встречи с матушкой делало меня невнимательной ко всему остальному.

Дорога долго вилась среди полей, потом пошли виноградники наместника, а дальше повозка проехала предместья и колеса загрохотали по звонкому камню анкерского тракта.

Когда-то давно все побережье принадлежало керам – древнему воинственному народу, поклоняющемуся двенадцати богам. Неизвестно, что заставило керов уйти, но после них остались сложенные из необычных камней храмы, крепкие ровные дороги, которые соединяли между собой все города и села побережья, и красивейшие акведуки.

– Подъезжаем, – негромко предупредил дан Строжек, но я и без его слов уже увидела раскинувшийся у горы Аут-кан город. Сердце замерло, а потом забилось быстро-быстро. Моя родина… С детства любимый Кравер.

Дорога пошла вверх, по обеим ее сторонам светились окна загородных особняков знати, а я вглядывалась в них, стремясь обнаружить тот дом, в котором родилась и провела все свое детство. Вот имение Строни, следом – огромный дворец Уберни, а дальше – наш бывший особняк. Он белел своими стенами, и на их фоне старые кипарисы казались темными стражами, охраняющими покой обитателей поместья. На глаза навернулись слезы. Сколько счастливых лет прошло под этой черепичной крышей, сколько добрых и теплых воспоминаний осталось в сердце. Ах, если бы папенька не пристрастился к картам!

Я вздохнула и посмотрела на дорогу. Впереди темнели высокие городские ворота.

– Не высовывайся без дела, – негромко сказал дан Строжек. – Если остановят, смотри в землю, я сам со стражниками поговорю и все решу.

Он чуть придержал лошадку, заставив ту замедлить ход, и мы въехали под темную каменную арку.

Предупреждение дана оказалось напрасным. Нас никто не остановил, и повозка спокойно проехала мимо воинов и покатила по просторной Артен-нье, а с нее свернула на площадь Роз и двинулась к центру. Я разглядывала знакомые с детства дома, темные окна лавок, узкие улочки и широкие проспекты.

– Дан Скревц сказал, что тебе нужно на Бойнер-нье? – повернулся ко мне дан Строжек.

Я кивнула.

– К самому дому подъезжать не будем, – предупредил дан. – Я подойду и постучу в дверь, а ты со стороны понаблюдаешь. Проверим, кто там живет.

Он свернул на Койлер-нье, миновал ее почти до конца и направил лошадь к Бойнер-нье. Мы проезжали особняки соседей, лавку дана Убжича, новый магазин дана Кольна, меняльную лавку. Слева остался старый храм Создательницы, окна и двери которого были заколочены крест накрест. И вот, наконец, показался поворот, а за ним – наш дом.

Особняк совсем не изменился. После того, как папенька разорился и умер, матушке пришлось переселиться в небольшой двухэтажный коттедж в старой части города. Здесь жили в основном купцы, ростовщики и зажиточные горожане. Конечно, с районом Аут-вар, где мы обитали раньше, Бойнер-нье не шла ни в какое сравнение, но выбирать нам не приходилось.

Я смотрела на увитый плющом дом, на светящиеся в спальне матушки окошки, и сердце билось в груди часто-часто, будто взволнованная птаха.

– Сиди здесь и смотри, – спрыгнув с брички, тихо сказал дан Строжек.

Он поправил рубаху, направился к крыльцу, и вскоре тишину улицы нарушил негромкий стук.

Я затаила дыхание. Надежда увидеть матушку заставляла меня всматриваться в темный проем и до боли сжимать руки. Как мама жила все это время? Что ей пришлось испытать из-за моего побега? Здорова ли она?

– Кто? – послышался глуховатый мужской голос.

– У меня поручение для хозяйки этого дома, – ответил дан Строжек.

Дверь тут же распахнулась, и я удивленно уставилась на высокого мужчину, вышедшего на крыльцо. Дамир. Это был мой жених, я его узнала. Он почти не изменился, только еще больше раздался в плечах и, кажется, стал выше ростом.

– Ну? – спросил он, глядя на дана Строжека.

– Это дом леди Скерци? – переспросил тот.

– Что вы хотите ей передать?

Я не стала больше ждать. Соскочила с повозки и побежала к крыльцу.

– Это ещё кто? – недовольно покосился на меня Дамир.

Он нахмурился, отчего его густые темные брови сошлись на переносице, а я размотала чардаф и в упор посмотрела на своего бывшего жениха. В карих глазах отразилось узнавание.

– Элиния…

Дамир едва заметно вздрогнул, шагнул вперед и коснулся моего лица, словно не веря, что перед ним не призрак, а живой человек.

– Элиния… – снова прошептал он. – Это правда ты?

Я кивнула.

– Но как?.. Где же ты была столько времени? – он продолжал касаться моих щек, плеч, рук, будто не в силах поверить, что я действительно стою перед ним.

– Ты его знаешь? – вмешался дан Строжек.

Я утвердительно мотнула головой.

– Стало быть, я могу ехать? – обрадовался мой провожатый. – А то ведь корабль из Денера ждать не будет, а мне еще товар грузить.

Я снова кивнула.

– Ну, прощевайте, – торопливо кивнул мой провожатый.

Он смял в руках картуз и пошел к своей бричке, на ходу бормоча что-то о том, что наконец-то сдыхал с рук беспокойную девицу.

– Что же мы стоим? – опомнился Дамир. – Проходи в дом, там поговорим.

Он затащил меня внутрь, захлопнул дверь и снова замер, разглядывая каким-то странным взглядом.

– Ты стала ещё красивее, – голос Дамира звучал хрипло. – В тебе появилось что-то, в глазах, – он не договорил, снова коснулся моей щеки, провел по ней пальцем и прихватил нижнюю губу. – Повзрослела…

Дамир смотрел на меня, и я видела, как разгорается в темных глазах горячее, порочное пламя.

– Элиния…

Я дернулась и отстранилась. Не нравилось мне происходящее. И в сердце тревога звенела – тоненько, как натянутая нить основы. Что делает кузен в нашем доме? И почему матушка до сих пор не вышла?

– Чего? – переспросил Дамир, когда я попыталась узнать, где маменька.

– Дамир? Кто там? – неожиданно послышался сверху звонкий женский голос.

Я растерялась, а мой бывший жених вздрогнул, будто пришел в себя, но ответить не успел. Ступени лестницы заскрипели под чьими-то шагами, и в холл спустилась миловидная девушка в шелковом халате, накинутом поверх ночной сорочки.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, что происходит и кто эта леди? Видимо, девушка занималась тем же.

– Что это за женщина? – подойдя ближе, настороженно спросила она. Ее тонкие брови чуть нахмурились, а в красивых голубых глазах застыло недоумение. – Ну, чего ты молчишь, дорогой? Зачем ты впустил в наш дом эту оборванку?

В наш дом? Дорогой? Я вопросительно посмотрела на своего бывшего жениха, требуя от него объяснений, но ответил он не мне.

– Ланица, успокойся. Тебе вредно волноваться, – взяв девушку под руку, тихо сказал Дамир. На лице его появилось непривычно заботливое выражение. И глаза изменились – в них была нежность. – Это знакомая бывшей хозяйки, она приехала из Эрца, не зная, что леди Скерци уже почти два года как нет в живых.

Создательница... Дамир говорил что-то еще, но я не слышала, оглушенная его словами. Матушка умерла… Умерла. Ее больше нет. Моей доброй, светлой и бесконечно любимой матушки больше нет… Сердце отказывалось в это верить. Не может Создательница быть так безжалостна! За что она отобрала у меня всех, кого я любила? Почему не дозволила даже попрощаться?

Перед глазами все поплыло.

– Элиния, ты слышишь меня? – пробился сквозь пелену боли голос Дамира. – Тебе есть, куда пойти?

Я с трудом покачала головой. Некуда мне идти. И не к кому. Все. Больше у меня никого не осталось. Никого...

– Дамир, ты ведь не собираешься оставлять ее в нашем доме? – донесся до меня громкий шепот Ланицы.

– Успокойся, дорогая, – тихо произнес Дамир. – Иди в спальню и ложись, я все улажу.

Он осторожно подтолкнул жену к лестнице.

– Не задерживайся, – с намеком сказала Ланица, окинув меня настороженным взглядом. – И денег ей не вздумай давать, а то знаю я таких – так и норовят свои беды на чужие плечи переложить.

Она говорила что-то еще, но я не вслушивалась в сердитую речь, наблюдая за всем словно со стороны. В голове билась только одна мысль – матушка умерла… Перед глазами стояло ее нежное лицо, лучистые глаза, сдержанная улыбка, тонкие пальцы, в которых мелькала игла... В ушах звучал тихий напевный голос с легким анатолийским акцентом. Как же так? Моя мама была такой молодой, вирош ее жизни еще и за середину не перевалил! Отчего она умерла? Что с ней случилось?

– Идем, нужно поговорить, – дождавшись, пока Ланица скроется наверху, сказал Дамир.

Я только вздохнула. О чем нам разговаривать? О том, что кузен и бывший жених унаследовал дом моей матери? Или о том, что он собирается делать дальше?

– Ты ведь понимаешь, что тебе нельзя здесь оставаться? – спросил Дамир, едва мы оказались в кабинете. – Нет, я тебя не гоню, сегодня можешь переночевать, но завтра утром ты должна уйти. Пойми, Элиния, у меня есть обязательства. Я служу в Совете, моя жена ждет ребенка, нам не нужны неприятности. Если кто-то узнает, что я помог беглой преступнице…

Он не договорил. Хмуро посмотрел на меня и наморщил лоб, раздумывая, как поступить. А я глядела на кузена и думала о том, что он вполне способен выставить меня на улицу прямо сейчас, не дожидаясь утра. Мысли эти были вялыми, они ничего не будили в душе – ни обиды, ни возмущения, ни ненависти. Все это не имело значения по сравнению с тем, что моей любимой матушки больше нет на этом свете. Какая разница, где ночевать? Нет, попадаться на глаза ночным стражам не хотелось, благоразумие подсказывало дождаться рассвета и уже тогда незаметно уйти, но я не могла сейчас сосредоточиться ни на чем, кроме одного. Матушка. Моя милая, любимая матушка...

– Ладно, утром решим, что с тобой делать, – придя к какому-то решению, сказал Дамир. – А пока можешь поспать тут на кушетке.

Я посмотрела на него и горько усмехнулась. Бросил подачку, словно нищенке…

Кузен, видимо, понял мой взгляд. Он как-то неловко дернул плечом, а потом подошел ко мне вплотную и тихо спросил:

– Осуждаешь?

Пальцы его снова коснулись моей щеки, но я отстранилась.

– Осуждаешь, – кивнул Дамир. – Праведницей себя считаешь. Ты вся такая невинная страдалица, а мы – так, грязь под ногами? Да только куда тебя твоя праведность привела?

Он криво усмехнулся и сунул руки в карманы штанов.

– А ведь я любил тебя, Элиния. Когда ты в тюрьму попала, места себе не находил, чуть с ума не сошел. И сейчас ведь, как увидел, так в душе все вспыхнуло, хотя столько времени прошло…

Он покачал головой, и в глазах его мелькнуло сожаление и что-то еще, чего я не смогла понять.

– Кстати, этой твоей старухи тоже больше нет, – уже другим тоном добавил он. – Померла. Некому больше людям головы дурить. Хоть и говорят, что мертвых только добром поминать нужно, но туда ей и дорога, вместе с ее обережной ересью.

Я вскинула голову, вглядываясь в повзрослевшее лицо бывшего жениха. Вот, значит, как он запел! Ересь… А ведь когда-то гордился, что я особой магией владею, и перед Паницей заискивал, благословения ее просил.

– Что? – понял мои мысли Дамир. – Глупый был, верил во всякие бредни.

Я горько усмехнулась. А теперь, выходит, поумнел? На имперцев работает, новую веру принял… Да, хорошо же мой бывший жених устроился.

– Вот через этот твой характер поганый у нас и не получилось ничего, – будто услышав мои слова, сказал Дамир. – Как была слишком правильной, так и осталась.

Я не отреагировала на его речи. Подняла взгляд и попыталась знаками выяснить, что с матушкой случилось.

– Когда ты сбежала, ее дознаватели допросами замучили, все выясняли, кто тебе помог. Вот она и не выдержала, после очередного вызова в Тэрн слегла, да так больше и не встала.

Я сжала кулаки, пытаясь сдержать накатившую боль. Бедная маменька! Это я в ее смерти виновата. Из-за меня она с жизнью рассталась раньше срока…

– Дом, как видишь, мне достался, по–родственному, – хмуро добавил Дамир. – Надеюсь, у тебя хватит ума не пытаться его вернуть? Твое дело так и не закрыли, стоит тебе появиться в Совете, как первый же стражник дознавателям сдаст.

Это я и без кузена знала. Права Дамира можно было бы опротестовать в суде, но соваться туда бессмысленно. Старое здание городского совета напрямую соединено с Тэрном – главной краверской тюрьмой. А там для меня завсегда местечко найдут, можно даже не сомневаться.

– Вот видишь, ты сама все понимаешь, – кивнул Дамир. Глаза его нехорошо блеснули. – Веди себя тихо, – усмехнулся он и вышел из комнаты, оставив меня одну, а я проводила его взглядом, медленно подошла к письменному столу и провела рукой по деревянной столешнице.

Когда-то этот стол стоял в просторном кабинете нашего прежнего особняка. Я словно воочию увидела сосредоточенного отца, разбирающего бумаги, его красивое лицо и длинные темные волосы, небрежно стянутые в хвост, ощутила крепкий аромат краденского табака и услышала солидный бой огромных напольных часов, что стояли в простенке между окнами. Когда мы с матушкой переезжали, часы пришлось оставить, потому что в новом доме для них было слишком мало места. А папенька их любил. Помню, когда я была совсем маленькой, он часто брал меня на руки, останавливался напротив большого, украшенного золочеными фигурками циферблата, и вполголоса напевал колыбельную. А часы степенно басили, вплетая свой мягкий бой в слова немудреной песенки. Потом папенька относил меня детскую, к няне, и вскоре туда приходила матушка, чтобы поцеловать меня и пожелать доброй ночи. Я словно вживую ощутила прикосновения ее теплых рук, увидела склоненную надо мной фигуру, и даже золотую подвеску разглядела, в виде маленькой птички. Душа плакала, а слез не было.

Я гладила блестящую столешницу, вспоминала прошлое, нашу спокойную жизнь, наполненную тихими радостями и тысячей мелочей, которые есть в жизни каждой счастливой семьи. Если бы папенька не связался с лордом Керли… Если бы он сумел удержаться от денежных спекуляций и карточной игры...

Взгляд неожиданно упал на один из ящиков. Тот был закрыт неплотно, и я, повинуясь неясному желанию, открыла его и заглянула внутрь. Какие-то бумаги, несколько перьев, связка писем – обычные, ничего не значащие вещи. И вдруг внезапно пришло воспоминание, как матушка отодвигает одну из планок стола и кладет в появившееся углубление старый родовой перстень, что в ее семье из поколения в поколение передавался.

Почти ни на что не надеясь, я нащупала нужную дощечку, нажала на нее, и та легко сдвинулась с места. А под ней тускло блеснул красный, как кровь, рубин. И чем больше я на него смотрела, тем ярче он становился, наливаясь алым светом, почему-то напомнившем мне о Штефане…

Я сжала пальцами холодный ободок, скрывая разгорающееся пламя, и вздохнула, а потом сунула кольцо за корсаж, в пришитый изнутри кармашек, заговоренный обережным орнаментом. Такая вышивка отводила взгляд, не позволяя посторонним увидеть то, что не предназначено для чужих глаз. Только самые близкие могли спрятанное обнаружить.

На душе стало чуточку легче. Нет, я не смирилась с мыслью о матушкиной смерти, просто сейчас, когда рядом с сердцем было ее кольцо, глухое отчаяние отступило. Словно бы сама мама обняла меня и коснулась губами моего лба.

Я прилегла на кушетку и уставилась в потолок, пытаясь понять, что делать дальше. Паницы нет, друзей у меня тоже не осталось, дом принадлежит Дамиру. Ничто больше не связывает меня с Кравером. Надо уходить. Оставалось только решить, куда. Разумнее всего было бы затеряться за пределами империи, но до границы ещё добраться нужно, а с деньгами у меня не густо. Нет, дан Кражич выделил неплохую сумму, но тратить ее не хотелось. Кто знает, как дальше жизнь повернется?

Я решила, что переберусь в соседнюю Артецу, попробую найти работу швеи и поднакоплю немного стависов. А уже тогда буду думать, как границу миновать и стражникам не попасться.

Рассвет выдался алым, как глаза арна. Кромка неба наливалась кровью, разбрызгивала ее по облакам, окропляла их красным, а мне виделось суровое лицо, резкие черты, жесткие темные волосы.

Вот почему так? Куда ни посмотрю – всюду Штефан мерещится, и голос его, и взгляд пламенный, в сердце проникающий. И вроде бы пытаюсь забыть ту ночь, а не могу. Душа болит и назад просится, словно бы и не было никакого предательства, и женщины той, что счастье мое украла, тоже не было.

Глупо… Глупо и недостойно. Не нужна я арну. Потешился, да и забыл. У него Бранимира есть, та, что во всем ровня, на ней он хоть завтра жениться может и детей родить. А я…

Тихий шорох, раздавшийся за окном, заставил меня насторожиться. Это еще что? Сердце как-то нехорошо кольнуло, словно об опасности предупреждая. Я легонько отодвинула край занавески и выглянула наружу. Создательница! Напротив дома выстроились стражники. Пуговицы их мундиров ярко блестели в кроваво-алых лучах рассвета, как и острые штыки мушкетов, и у меня внутри все оборвалось. Дамир… Он меня предал…

Взгляд заметался по кабинету в поисках выхода, но было уже поздно. Дверь распахнулась, и на пороге показался мой кузен, а вслед за ним в комнату ввалились дознаватели.

– Элиния Мария Скерци, вы арестованы за убийство Эбенезиуса Креждена, ростовщика второй линии и верного подданного Его Императорского величества, – послышался бесстрастный голос, и вперед выступил знакомый мне по прошлому дознаватель.

Дан Збежич не изменился. Высокий, бледный, с тонкими, будто бескровными губами и запавшими щеками, он оставался таким же страшным и похожим на злобного ворона, каким я его запомнила. И точно таким же бездушным был его стылый взгляд.

Я смотрела в бесцветные, словно выстуженные морозом глаза и понимала, что это конец. Все мои усилия, все мои надежды, все попытки начать новую жизнь ни к чему не привели. Те два года, что я провела в бегах, лишь отсрочили неизбежное.

– Вытяните руки вперед, – скомандовал дознаватель.

Я не пошевелилась.

– Упорствуете? – голос, как плеть, хлестнул по запястьям, обвил их колючей веревкой, затянул до крови и заставил меня прикусить губу от боли.

Что ж, за то время, что мы не виделись, дан Збежич весьма преуспел в магии. Да и золотые нашивки на его груди говорили сами за себя. За просто так звание Верховного дознавателя не дают.

– Увести, – отрывисто распорядился имперец, и его приспешники ухватили невидимую веревку и потащили меня прочь из комнаты.

Я не пыталась больше сопротивляться. Какой смысл? Только когда проходила мимо Дамира, задержалась на миг и посмотрела в его лживые глаза. В их темной глубине клубились стыд, страх и злоба. А я будто всю судьбу кузена увидела. Не будет ему счастья. И жена его, что первенца ждет, не проживет и трех лет с его рождения. В море погибнет, вместе с сыном.

Я внимательно разглядывала бывшего жениха, а тот дернулся, словно от пощечины, и поспешно отвел взгляд.

– Пошла, – толкнул меня в спину идущий следом дознаватель.

Порог кабинета остался позади, в холле мелькнуло испуганное лицо Латицы, а потом дверь бывшего дома захлопнулась за моей спиной, навсегда отрезая и мою прошлую жизнь, и надежды на будущее.