ГЛАВА 10

Шел третий день его путешествия. Вчера он задержался в Броде, чтобы познакомиться с наместником, и сейчас обдумывал то, о чем они с Леонардом Сторцо говорили за закрытыми дверями кабинета. «Буду честен, Ваше сиятельство, – речь наместника была неторопливой, обстоятельной, да и сам Сторцо казался человеком, который привык обдумывать каждое свое слово. – Ко мне приходили некие люди… – Леонард не договорил, но Штефан понял, о ком идет речь. – Они убеждали меня саботировать ваши приказы и намекали, что в скором времени в Стобардской провинции будет совсем другой господар». Что ж, для Штефана это не было новостью. «Я отказался, – твердо глядя ему в глаза, сказал Сторцо, а потом поднялся из-за стола, хромая, подошел к шкафу, снял с полки древний свод стобардских законов и положил его на стол. «Примите клятву, господар, – крупная, привычная к мечу ладонь легла на темную кожу обложки. – Я, Леонард Урис Скорцо, клянусь своему повелителю в вечной верности и обещаю выполнить любую его волю. Пусть я умру лютой смертью, если нарушу этот обет». По старому обычаю наместник приложил правую ладонь ко лбу и к груди, встал на одно колено и поцеловал ему руку.

Штефан сам не ожидал, что древняя вассальная клятва может быть такой весомой и торжественной. И внутри что-то дрогнуло, отзываясь на неподдельное волнение, звучащее в низком голосе наместника Брода. Вспомнилось, с каким восторгом встречали его жители посещаемых им по пути городков и деревень, как толпились вокруг, желая притронуться хоть к краю его плаща, просили благословить детей, веря, что прикосновение господара способно наделить тех счастливым будущим.

– Ваше сиятельство, куда дальше-то? – поинтересовался Гойко, заставив его отвлечься от размышлений. – Вы вчера что-то насчет Крона говорили. Едем туда?

Да, он собирался навестить тот город, что дал имя его предкам, но сейчас, глядя на перекресток, от которого расходились три дороги, неожиданно засомневался. А не съездить ли сначала в Кравер? Новый лей, подаренный императором, жил своей, особенной жизнью, и было бы неплохо наведаться туда вот так, без предупреждения, посмотреть, чем приморский край дышит, послушать, что жители говорят, прикинуть обстановку. Он рассчитывал завернуть в Кравер в конце своей поездки, но, оказавшись перед каменным указателем, почувствовал желание все переиграть и отправиться к морю прямо сейчас.

– В Кравер, – направляя коня к широкому тракту, сказал Штефан. Своему чутью он привык доверять.

– На разведку? – понял его Давор. – Хорошее дело. Заодно и в монастырь обережников завернем, у меня там тетушка подвизается, уверен, накормят нас от пуза и баньку устроят. Помню, лет десять назад навещал родственницу, так, скажу я вам, милорд, это был лучший банный пар в мире. Они там и пиво на каменку льют, и особый травяной отвар, а уж какие квасы подносят! Нигде больше подобных нет. И яблоки моченые ничуть не хуже, чем в Белвиле.

Широкое лицо друга расплылось в такой мечтательной улыбке, что Штефан не удержался от усмешки. Уж что-что, а баню Давор в любом месте найдет, а не найдет, так сам соорудит, что обычно в походах и делал.

– Тебе бы только задницу погреть, – хмыкнул Гойко, сворачивая вслед за Штефаном на краверскую дорогу. – Словно бабка старая, все за седалище свое держишься.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда веничек можжевеловый испробуешь, – добродушно хохотнул Давор. – А уж когда кваску монастырского попьешь…

Друг не договорил, гикнул и пришпорил коня, вырываясь вперед.

– Ты гляди, как торопится, – насмешливо протянул Гойко. – Как будто его в той бане зазноба вот с такими титьками ждет, – парень показал рукой жест, которым варнийцы обычно изображали женщин с пышными формами.

– Молчи, молокосос, – отмахнулся от его слов Давор. – Только и знаешь, что охальничать. Ничего святого.

– Ты мне лучше скажи, сестры там красивые? – не унимался Гойко.

– Тьфу, сварново семя, – выругался Давор. – Одно на уме!

Штефан слушал их шутливую перебранку, а сам размышлял над тем, что неплохо бы вассальную клятву со всех наместников стребовать. Уж больно время неспокойное. И снова слова Бранимиры вспомнились, взяли за душу сомнением. Двадцать из тридцати его генералов были арнами, и за каждого из них он мог головой поручиться. А вот остальные десять… Тот же Брен уже давно мечтает его уничтожить. Да и Эйвер не отказался бы нож в спину воткнуть.

– Слышь, командир, далеко еще? – устав пререкаться с Гойко, спросил Давор.

– Десять кье осталось, – отвлекаясь от своих мыслей, ответил он. – Если поторопимся, через два часа будем на месте.

– Это мы запросто, – ухмыльнулся друг и оглянулся на Гойко. – Спорим, что я первым городские ворота проеду?

Смешливые карие глаза хитро блеснули.

– На что спорим? – тут же загорелся вестовой.

– На десять бутылок солдерского, – ответил Давор.

– Готовься пыль глотать, увалень, – пришпоривая коня, выкрикнул Гойко. – Я тебя сделаю!

– Хвалился петух собаку перебрехать, – припустив следом, хмыкнул Давор.

А Штефан только усмехнулся, наблюдая за парнями. Все-таки правильно он сделал, что взял с собой именно этих двоих. Рядом с ними тяжелые мысли сами собой исчезают, и на душе не так пасмурно. А зверь затаился, молчит. Как из замка уехали, так и оставил его в покое. Может, и к лучшему.

Он чуть сжал коленями бока коня, и Гордый ускорился, легко обогнал и Гойко, и Давора, и понесся по пыльной дороге в сторону невидимого пока, но уже вполне ощутимого моря.

***

Илинка

Я смотрела на крошечный клочок синего неба, застрявший между прутьями решетки, и не могла заставить себя поверить в то, что это мой последний день на земле. Нет. Душа продолжала надеяться. Непонятно, правда, на что. Если только на чудо, но много ли чудес я в своей жизни видела?

С губ сорвался грустный вздох. Эх, если бы я могла свою судьбу узнать! Получилось же у меня в Белвиле собственный вирош увидеть? А сейчас, как ни стараюсь, все напрасно. Не показывается он больше.

Громкий писк вызвал желание взобраться повыше и поджать ноги. Уж больно наглыми были исконные обитатели тюрьмы. Ничего не боялись, даже днем смело по камере расхаживали.

Я поежилась, а потом подтянулась, приникла к ржавой решетке, сжала ее руками и застыла, глядя на белые облака. Небо. Манящее, вольное, бескрайнее… Оно было так далеко от меня, и, одновременно, так близко. И мне до боли захотелось обернуться птицей, выскользнуть из темницы, улететь высоко-высоко, подальше от людского предательства и злобы. И забыть все. Не думать. Не вспоминать.

Сердце болезненно заныло. Как же так, забыть? Неужели можно вычеркнуть все, что было? Нет. Не забуду. Наоборот. Запомню все, до мельчайшей капельки, до вздоха, до боли, чтобы и в посмертие унести с собой образ мужчины, вознесшего меня выше самых высоких гор, а потом ввергшего в самую глубокую бездну.

Говорят, мертвые не помнят живых. Говорят, за гранью нет места печалям и радостям. Возможно, и так. Но я верила, что даже там, за водами забвения, я буду помнить алые глаза и несговорчивого зверя, отобравшего у меня мое счастье.

– Эй ты, душегубица! – послышался из-за двери грубый голос. – Покаяться перед смертью не желаешь?

Покаяться? Я мысленно хмыкнула. Нет. Не желаю. Ни об одном дне своей жизни не жалею, ни один не хотела бы изменить, каким бы горьким или тяжелым тот ни был.

– Так чего, исповедника звать? – не унимался стражник. – Стукни по двери, ежели душу облегчить надумаешь.

Я посмотрела на низкую темную дверь, но не шелохнулась. Создательница видит – не повинна я в том, в чем меня обвиняют. И каяться мне не в чем.

– Не хочешь, значит? – неодобрительно прогудел стражник, и я представила его заросшее щетиной лицо и маленькие, злобно сверкающие глазки.

– Да что ты ее спрашиваешь, Раздан? – послышался голос второго тюремщика, того самого, что тащил меня за руку из зала суда, а потом швырнул в темницу так, что я все колени стесала. – Убивица – она убивица и есть. Ни совести у нее, ни сожаления.

– Так ей же жить осталось до заката, как с такими грехами на душе за грань уходить? Ведь потонет в водах забвения!

Я горько усмехнулась. Какой заботливый тюремщик попался, о душе моей печется, а того и не ведает, что скоро сам по ту сторону грани окажется. Я это по глазам его прочла, пока он на меня в суде таращился.

Сам суд вспоминать не хотелось. В отличие от того, первого раза, дознаватели тянуть не стали и провели заседание на третий день после ареста. Да и чего откладывать? Никто ведь не сомневался в моей вине, как никто и не собирался искать доказательства того, что это именно я убила дана Креждена. Зачем? Мой побег из тюрьмы подтвердил все обвинения, и никому и в голову не пришло еще раз их проверить. Судья, дознаватели, защитник – все они искренне верили в то, что я убивица. Слово-то какое мерзкое! И ни один из них не захотел вникнуть в суть дела, почитать предыдущие показания, попробовать увидеть истину.

Долгая речь дана Збежича, короткая – судьи… И вот уже горькое и безнадежное слово подхватили заседатели, а за ними и праздные зеваки, столпившиеся у здания суда. «Убивица! Смерть убивице!», – кричали они, когда стражники тащили меня в тюрьму. А я только выше вскидывала голову и смотрела на небо, чтобы не замечать искаженных злобой и жадным любопытством лиц, не видеть раззявленных ртов, не реагировать на вылетающие из них ругательства и проклятия.

– Эй, ты там живая? – не унимался первый стражник.

– Да оставь ты ее, Раздан, – осадил его второй. – Идем лучше в картишки перекинемся, пока смена не закончилась.

– И то дело, – крякнул первый, и за дверью послышались удаляющиеся шаги.

Я перевела дух и снова потянулась к окну. К тому крошечному кусочку надежды, что, несмотря ни на что, у меня оставался.

***

Штефан

Кравер встретил их ярким солнцем и свежим, пропахшим солью и старыми рыболовными сетями воздухом. День клонился к вечеру, на улицах царила обычная суета крупного портового города: проезжали многочисленные кареты и повозки, сновали юркие мальчишки-разносчики, торопились по своим делам прохожие. Но в этой атмосфере всеобщей круговерти и спешки было что-то, что заставило Штефана насторожиться.

– Слышь, командир, – негромко сказал едущий с ним бок о бок Давор. – Тебе ничего не кажется странным? Куда это все бегут?

– Такое ощущение, что здесь происходит нечто, о чем мы пока не знаем, – посерьезнел и Гойко. – Эй, малец! – подозвал друг мальчишку-разносчика. – Куда это все так торопятся?

– А вы что, не знаете? – парнишка перехватил поудобнее плетеную корзину с рыбой и поднял чумазое лицо, на котором застыло жадное предвкушение. – Убивицу поймали! На закате на главной площади казнь будет! Там уже и эшафот готов!

– И что за убивица? – уточнил Гойко. – Старуха?

– Нет, милостивый дан, – мотнул головой мальчишка. – Девица. И красивая, как фея. Да только вот, сказывают, душу рагжу продала, столько народу погубила, не счесть! Говорят, она их чарами своими заманивала и убивала, а потом в крови убиенных купалась, а сердце и печень сырыми съедала.

– Так и говорят? – хмыкнул Гойко. – Брешут, поди.

– Вот чтоб мне с места не сойти! – вскинулся парнишка. Он приложил руку к сердцу, подтверждая свою клятву, а потом посмотрел на Штефана, безошибочно определив в нем главного, и спросил: – А хотите, я вам короткую дорогу к площади покажу? Дадите полньера, и я вас дворами проведу.

Разносчик с надеждой уставился ему в глаза.

– А рыба твоя не протухнет? – усмехнулся Штефан.

Особого желания наблюдать за казнью не было, но и парнишку лишать честного заработка не хотелось.

– Дак я ж ее по дороге в лавку дана Варича пристрою, – ответил тот. – Вы не сомневайтесь, милостивый дан, не опоздаем. К самому началу казни поспеем.

– Что скажешь, командир? – в глазах Давора мелькнуло сомнение. – Нам оно нужно?

– Отчего ж и не посмотреть? – встрял Гойко. – Особливо, ежели убивица так хороша собой, как расписывают.

Штефан молча кивнул. Что ж, можно и посмотреть. Где ещё он всех горожан и городской совет разом увидит?

– Дам ньер, если к началу казни успеем, – пообещал он мальчишке, отметив, какой радостью сверкнули серые глаза.

– Не сомневайтесь, милостивый дан, – откликнулся разносчик и добавил: – Вы только не отставайте.

Гойко с Давором одновременно хмыкнули, а парнишка юркнул в ближайший переулок и махнул им рукой, призывая следовать за ним.

– Шустрый мальчонка, – одобрительно заметил Давор.

Штефан ничего не сказал, но чуть пришпорил коня и направил того на узкую улочку, террасами уходящую вверх.

Мальчишка не обманул. Тут было не так многолюдно. Они ехали вслед за своим провожатым, а тот легко бежал впереди, пристроив корзину на голове, и еще умудрялся напевать какую-то шуточную песенку. А потом разносчик оставил рыбу в одной из лавчонок, что располагались по обеим сторонам улицы, и припустил ещё быстрее.

– Уже немного осталось, – крикнул мальчишка, добежав до очередного поворота. – Тут до площади рукой подать!

Штефан и сам не знал, почему, но от этих слов сердце неожиданно дернулось и забилось сильнее.

– Ох ты ж, лишеньки! – послышался разочарованный голос мальчишки.

– Что там еще? – подъехав к нему, спросил Штефан и тут же увидел ответ на свой вопрос.

Посреди переулка застряла повозка, которую пытались сдвинуть с места двое дюжих мужиков. Они кричали, ругались, пыхтели, но старая арба, груженая камнями, только скрипела, но не поддавалась.

– Вот же дурни, – проворчал Давор. – Назад тащить нужно, а не вперед!

– Не успеем, – расстроенно пробормотал мальчишка. – Солнце уже садится, сейчас казнь начнется.

Штефан снова ощутил беспокойство. Что-то гнало его вперед, туда, на площадь, которая виднелась далеко впереди.

– Отойдите, – подъехав к вспотевшим от бесплодных усилий мужикам, велел он и спешился, кинув поводья мальчишке. А потом взобрался на повозку, спрыгнул с другой стороны и посмотрел на старого ишака, неподвижно застывшего в оглоблях. В темных глазах животины читалось полное безразличие к происходящему вокруг, а длинные уши уныло повисли. Казалось, ишак не ждал от жизни ничего хорошего.

– Дурные у тебя хозяева, – пробормотал Штефан, выпрягая его из телеги и привязывая к кованой загогулине над дверью одного из домов.

Ишак посмотрел на него с прежним безразличием и отвернулся. Штефан хмыкнул. Гордая скотина. Вроде, и не противится, но и пиетета особого не выказывает.

– Давор! – позвал он друга.

– Иду, командир, – откликнулся тот, и вскоре они вдвоем уже толкали скрежещущую повозку назад, туда, где проход между домами был не таким узким. А сердце все свербело, все гнало его туда, на площадь, где слышался гул толпы и отдельные громкие выкрики.

«Смерть убивице! – доносились высокие женские голоса. – Смерть злобной ведьме! – вторили им низкие мужские. – Смерть! Смерть!..».

Телега неохотно поддалась, пошла вперед, со скрежетом высвобождаясь из каменного захвата. А потом грохнула кирпичами и выкатилась на свободное пространство улицы.

– Благодарствуйте, милостивые даны! – обрадованно закричали мужики, но Штефан их уже не слушал. Он и сам не смог бы сказать, какая сила заставила его взлететь на подведенного мальчишкой коня и, не оглядываясь на спутников, припустить к площади. Его гнало вперед все усиливающееся беспокойство. И зверь тревожился, ворочался внутри. Не поймешь – то ли подгонял, то ли, напротив, недовольствовал.

Штефан на полном скаку вылетел из переулка, резко осадил коня и замер, вслушиваясь в громкий, усиленный магией голос дознавателя.

– Элиния Мария Скерци, убийца дана Креждена, твой час настал!

Штефан перевел взгляд на эшафот и почувствовал, как внутри все похолодело. Этого не может быть. Просто не может быть… Что она здесь делает? Маленькая фигурка, гордо вскинутая голова и взгляд… У него внутренности узлом свернулись, когда он этот взгляд увидел. Захотелось голыми руками всех разметать, пробиться к девчонке и разорвать грубые веревки, стягивающие ее тонкие кисти, укрыть полами своего плаща, защитить от жадных взглядов…

– Милостивый дан, пожалуйте плату, – раздался снизу звонкий голос, а дознаватель уже произносил скороговоркой постановление суда.

Штефан сунул руку в карман, не глядя, достал монету и кинул парнишке, а сам, не отрываясь, все смотрел на свою бывшую служанку.

– Вот те раз, что-то мне кажется, я эту девчонку уже где-то видел! – присвистнул остановившийся рядом Гойко.

– Не иначе, как в Белвиле, – задумчиво пробормотал подоспевший Давор. – Мне ещё глаза ее запомнились, синие такие, как вода в Вер-озере. Интересно, как она здесь оказалась? Да еще и под суд угодить успела?

Штефан слушал друзей и не слышал. Он прикидывал, как быстрее добраться до помоста. Народ стоял плотно, а до эшафота оставалось несколько эров. Не получится сохранить инкогнито. Уже не получится.

– Перед лицом Аэста я объявляю эту женщину виновной и отказавшейся признать свою вину, – усиленный магией голос дознавателя перекрыл шум толпы. – Пусть свершится правосудие!

Илинку подвели к колоде, и Штефан понял, что времени на раздумья больше нет. Времени ни на что больше нет. А сердце ныло, душу холодом выстуживая, рвалось к застывшей у плахи девчонке.

– Стойте! – громко выкрикнул он. – Остановите казнь!

Народ вокруг возмущенно зашумел, но Штефан приказал зверю проявиться, и люди испуганно замолчали и застыли, а потом отхлынули, освободив ему широкий проход до самого помоста.

– Кто вы такой и по какому праву посмели прервать казнь? – строго посмотрел на него нависший над девчонкой дознаватель, и его острое, бледное до синевы лицо стало похоже на фарфоровую маску.

– Я – новый владетель Кравера и господар Стобарда, – негромко сказал Штефан, но его услышали все, кто стоял рядом с помостом и даже те, кто находился на небольшом балконе для знати. Он увидел, как цепенеют лица наместника и его приближенных, как исказилась и пошла трещинами фарфоровая маска дознавателя, как дрогнул в руках палача топор.

Штефан мрачно усмехнулся. Что ж, значит, уже наслышаны.

На Илинку он старался не смотреть, боялся выдать свои эмоции, поэтому остановил взгляд на дознавателе.

– Лорд Крон? – имперец пытался выглядеть уверенным, но Штефан видел, что тот растерялся от неожиданности. – Рады приветствовать вас на приморских землях, – справившись с собой, с достоинством поклонился дан.

– В чем обвиняется эта девушка? – спросил Штефан, все так же не глядя на Илинку.

– В убийстве уважаемого горожанина, дана Эбенезиуса Креждена.

Дознаватель уже успел взять себя в руки и сейчас выглядел невозмутимым и холодным. Штефан отдал ему должное. Не всякому при встрече с арнами удавалось сохранить присутствие духа.

– Я хочу лично просмотреть ее дело, – сказал он.

– Простите, милорд, но это невозможно, – вежливо, но твердо ответил дознаватель. – Согласно законам империи, если осужденный стоит на эшафоте и приговор оглашен, отменить казнь не может ни наместник, ни даже сам император.

Рагж! Штефан знал этот закон. Он рискнул посмотреть на Илинку.

Девочка глядела на него так… Его словно под дых ударило. А дознаватель, видимо, счел, что дал достаточные объяснения и приблизился к девчонке.

– Чего стоишь? – прошипел дан. – На колени!

Илинка вздрогнула, посмотрела на него и, не отрывая взгляда, медленно опустилась перед почерневшей от времени и пролитой крови колодой. А потом погладила ее ладонью – медленно, словно примеряясь, – и положила голову в углубление на плахе. Народ загудел, а он глядел на тонкую беззащитную шейку, на серый чепец, под который были убраны темные волосы, и чувствовал, как поднимается в душе какое-то незнакомое чувство. Оно все росло в груди, ширилось, подталкивая его к одному, единственно верному решению.

– Приступай, – кивнул палачу дознаватель.

Штефан видел, как в прорезе маски блеснули темные глаза и повелительно вскинул руку.

– Стой! – приказал он поднявшему секиру палачу.

– Простите, милорд, но вы не имеете права мешать правосудию, – тихо, чтобы не слышали окружающие, сказал дознаватель. – Отойдите и дайте нам выполнить то, что должно.

– Что ж, тогда придется действовать по-другому, – так же тихо сказал Штефан и громко произнес: – Я беру эту женщину в жены.

– Но, позвольте, – попытался возмутиться дознаватель. – Вы не можете…

– Могу, – оборвал его Штефан и увидел, как расширились зрачки в огромных синих глазах. Рагж, если он не поторопится, через пару секунд девчонка попросту лишится чувств. – По старому закону Кравера, который никто не отменял, осужденный на смерть может избегнуть наказания, если найдется человек из благородного сословия, готовый вступить с ним в брак.

Дознаватель издал какой-то непонятный звук, но Штефану некогда было оборачиваться, чтобы посмотреть на имперца. Одним движением он вскочил на помост и оторвал от колоды Илинку, ощутив под руками неподатливое, заледеневшее тело. С губ девчонки слетел почти неощутимый вздох, но он услышал, почувствовал его и крепче сжал чуть обмякшие плечи.

– Я не женат, девица тоже никогда не была замужем, так что, все условия соблюдены.

– Но она преступница, милорд, – подал голос наместник – невысокий, щуплый человечек, утонувший в складках объемного бархатного плаща. – Неужели вы…

Штефан поднял глаза, и наместник закашлялся, оборвав свою речь на полуслове.

– Кто-то ещё хочет высказаться? – он обвел взглядом стоящих вокруг.

Люди испуганно отхлынули назад.

– Что ж, тогда приступайте, – повернулся он к тощему жрецу, вцепившемуся в служебник так, будто это единственное, что осталось незыблемым в пошатнувшемся мире.

– М-милорд? – пролепетал жрец.

– Начинайте обряд, – поторопил Штефан, желая как можно скорее покончить с этим фарсом и забрать девчонку с гнусного позорища.

Жрец растерянно посмотрел на него и с надеждой уставился на дознавателя. Видимо, ожидал, что тот вмешается.

– Начинайте, кор Сабинус, – недовольно подтвердил имперец и отвернулся.

Штефан усмехнулся. Не зря дед заставлял его старые законы соседних провинций учить. Когда-то Кравер, Верен и Ирдорг входили в Стобардское королевство, и лорд Вацлав был убежден, что рано или поздно Кроны вернут себе утерянное. Так ли это или нет, пока сказать трудно, а вот знания прошлого ему прямо сейчас пригодились.

– Ну? – надавил он на жреца.

– Во имя Аэста милостивого, – дрожащим голосом начал тот, и Штефан плотнее прижал к себе Илинку, оберегая ее от падения. Он чувствовал, что девочка еле стоит на ногах и с трудом удерживался от того, чтобы смести с помоста всю эту имперскую шваль и забрать свою бывшую служанку.

– Покороче, отец, – поторопил он жреца.

– Пусть этот мужчина возьмет эту женщину и предстанут они перед Аэстом единым целым, – скороговоркой произнес жрец, осенняя их скрещенными пальцами. – Веренаи аредос.

Солнце, будто только и ждало этих слов, медленно скрылось за крышами домов, и с востока на площадь наползла темнота. Она неуклонно отвоевывала у последних отблесков заката небо и погружала в сумерки столпившихся вокруг эшафота людей.

– Объявляю вас мужем и женой, – неуверенно произнес жрец и добавил: – Будьте счастливы.

Штефан не стал дожидаться поздравлений, да их, судя по всему, и не предвиделось. Он подхватил Илинку на руки и спрыгнул с помоста.

– Ваше сиятельство, куда же вы? – тоненько выкрикнул наместник Кравера. – А как же…

– Завтра, – оборвал его Штефан. – Утром я заеду в городской совет, и мы решим все вопросы.

Он поставил Илинку на ноги, вскочил на коня, подхватил девчонку, и двинулся к виднеющейся неподалеку гостинице.

Люди расступались перед ним, он ловил на себе любопытные, настороженные взгляды, но думал только о том, как бы побыстрее увезти отсюда Илинку. Нет, потом он разберется с тем, как она оказалась в Кравере и за что ее осудили, но сейчас гораздо важнее увезти девчонку от всей этой своры, что разочарованно гудела, лишенная желанного зрелища.

Он укрыл Илинку полами плаща, прижал к себе, спрятал от всех и пришпорил коня. Желанные огни были все ближе, и вскоре Штефан уже спешивался у освещаемых магией дверей гостиницы.

***

– Пиши, – Штефан положил перед Илинкой лист бумаги и придвинул чернильницу с пером. – Правду, – ответил на ее вопросительный взгляд. – Хочу знать, на ком женился, – хмыкнул он и отошел к окну, чтобы избежать искушения до хруста сжать хрупкие плечи упрямой девчонки. – Ничего не утаивай, – грозно рыкнул и отвернулся, злясь непонятно на что.

Сейчас, когда опасность миновала, он испытывал раздражение. На себя, на девчонку, что быстро строчила пером по листу, на обстоятельства, вынудившие его принять необдуманное решение. Никогда раньше он не был подвержен таким вот порывам. Никогда раньше не совершал скоропалительных поступков, и теперь пытался просчитать, чем аукнется ему собственное благородство. Рагж! Дед, небось, в гробу перевернулся бы, если бы узнал, что он женился на безродной. Лорд Вацлав никогда не забывал о том, что Кроны были королями, и верил, что однажды корона снова увенчает главу одного из его потомков. Был бы дед жив, вполне мог бы вычеркнуть его из родовой книги за то, что он взял в жены низкорожденную.

Он бросил короткий взгляд на склоненную над столом головку. Сердце дернулось, заныло – то ли от жалости, то ли еще отчего, но он сознательно задушил в себе эмоции. Не время поддаваться слабости. Ему нужно знать, к каким сюрпризам готовиться и чего ждать от своей необдуманной женитьбы. Как обезопасить новоявленную... Жену? Будь у него хоть немного времени, он нашел бы другой выход, не ввязывая девочку во всю эту историю с браком. Но теперь… Теперь назад дороги нет, и он должен думать не только о том, как собственную жизнь сохранить, но и как Илинку от беды уберечь. Рядом с ним опасно. Враги не дремлют, да и зверь недоволен, рычит внутри, злобится, не одобряет его выбор, прорывается рыком в голосе, когти норовит показать, зубы скалит. И не поймешь, чем ему девчонка не угодила, почему зверь так беснуется. Вроде, утих в последние дни, а теперь опять рыком заходится, злобствует и лютует. Или это в нем родовая спесь Кронов говорит?

Тихий стук заставил Штефана отвлечься от размышлений.

– Войдите, – ответил он.

Дверь распахнулась, и в проеме возник Гойко.

– На пару слов, командир, – голос друга был серьезным, и Штефан насторожился.

Полчаса назад, когда служанки наполнили для Илинки ванну, он отправил парней потолкаться среди людей, узнать, что говорят. Похоже, вести его ждали нерадостные.

Он бросил взгляд на… жену, но та уткнулась в бумаги и делала вид, что ничего не видит и не слышит. Хотя, по справедливости, с того момента, как они вошли в гостиницу, девчонка избегала на него смотреть. Вот, куда угодно глядела, только не на него. Лишь однажды забылась, в душу ему заглянула, но тут же склонила голову и уткнулась в пол.

– Идем, – сказал он Гойко и вслед за другом вышел из комнаты.

– Тут такое дело, командир, – стоило им оказаться за дверью, тихо сказал Гойко. – Девушка, оказывается, из благородного, но обедневшего рода. Отец ее ввязался в какие-то сомнительные спекуляции и прогорел, но вместо того, чтобы спасти остатки состояния, пустился во все тяжкие, проиграл в карты все, что у него оставалось, и от расстройства помер.

Штефан задумался. Вспомнилось имя, которое громко звучало на площади, и он только сейчас осознал, что оно значило. Как там? Элиния Мария… Скорци? Скерци?

– Что еще? – посмотрел он на вестового.

– После смерти Скерци его вдова продала особняк и вместе с дочерью переехала в домик поменьше. Есть ещё кое-что. У вашей… жены был жених, некий Дамир Ставецки. Юноша амбициозный и предприимчивый, но небогатый. Пока его будущий тесть не разорился, он помогал ему с делами и рассчитывал после свадьбы войти в долю, получив свой кусок пирога от состояния Скерци. Да вот только после смерти своего двоюродного дяди быстро смекнул, что обуза в виде нищей жены ему не нужна, и собирался разорвать помолвку, со стряпчим своим советовался, как половчее это дельце провернуть, чтобы вину на себя не брать.

Гойко замолчал, и Штефан молча кивнул. Ему было о чем поразмыслить. Значит, из благородных… Выходит, не прогадал он, женившись, ровню в жены взял.

– Мать ее жива?

– Умерла почти два года назад. Как думаете, кому дом достался?

– Ставецки?

– Ему. А кто леди Элинию дознавателям сдал, когда она в Кравере оказалась?

– Дай угадаю, – криво усмехнулся Штефан. – Неужто женишок бывший?

– Он самый, – кивнул Гойко, и уши его оттопырились больше обычного. – И вот что я вам скажу, милорд, – со значением добавил он. – Думается мне, не просто так леди Элинию обвинили. Уж больно быстро ее на месте преступления взяли. Надо бы в этом деле покопаться, уверен, много интересного найдем.

– Вот, значит, почему она в Стобарде оказалась, – тихо сказал Штефан.

Что ж, кое-что прояснилось. И темное прошлое, и скрытность, и нежелание девчонки признаваться в том, кто она и откуда. Элиния Скерци… Надо же…

– Тут еще кое-что, – осторожно добавил Гойко.

– Что?

– По всему побережью закрыли старые монастыри. А тот, в котором леди Элиния училась, сожгли вместе с сестрами.

– Который?

– Самый известный, Золотого сердца. Давор расстроился, тетка его там подвизалась и вместе с остальными сестрами мученическую кончину приняла.

– Выходит, новую веру насаждают? Всерьез взялись? – медленно произнес Штефан, все еще видя перед глазами эшафот и стоящую перед темной колодой девочку. – Ладно, Гойко, иди отдыхать. Завтра я в Совет съезжу, потом в суд загляну, узнаю, что тут происходит, тогда и решим, как быть.

Друг кивнул, и неожиданно лицо его осветила лукавая усмешка:

– Желаю счастливой брачной ночи, командир, – брякнул Гойко и, не дожидаясь ответа, исчез в соседнем номере.

Штефан только головой покачал. Знает, шельмец, когда сбежать…

Он открыл дверь, вошел в комнату и замер, глядя на девчонку. Та склонила голову на руки и спала. Прямо на столе. Оно и не удивительно. Умаялась. Что у нее силенок-то? Как у котенка…

Штефан осторожно подошел к Илинке, потянул из-под ее локтя бумагу, но читать не стал – сунул в карман. А потом подхватил невесомое тело на руки и понес в спальню.

«Первая брачная ночь», – вспомнились слова Гойко, и он неслышно хмыкнул. Похоже, не будет у него этой самой ночи. Спит его молодая супруга и даже не чувствует, как он снимает с нее купленное в соседней лавке платье, как расплетает длинную косу, как укрывает теплым покрывалом.

Штефан посмотрел на разрумянившееся во сне лицо, на длинные, чуть подрагивающие ресницы и не удержался, провел пальцами по бархатистой щеке, поражаясь тому, что никакие испытания не смогли испортить нежной красоты девчонки.

– Спи, Элиния, – тихо прошептал он и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь спальни.