Глава 5

Кьяра

Обволакивающий голос Джонатана с протяжными интонациями заполнял пространство студии, поглаживая мое тело, словно бархатными перчатками.

Я еще не отошла от нашей совместной репетиции и вот уже снова погрузилась в чарующий, особенный мир. Посмотрела на его чувственные губы, которые не просто произносили, но перекатывали слова и пробовали их на вкус. Судорожно вздохнула и закрыла глаза, надеясь, что так станет легче.

Но легче не стало.

Да, удалось отвлечься от мускулистого и такого горячего тела, от совершенного лица и пронзительного взгляда, но теперь его голос обнял меня всю, от кончиков пальцев до волос на макушке, царапнул по затвердевшим соскам и проник глубоко внутрь, чтобы разнестись сладкой патокой по всему телу.

Звезды, я схожу с ума!

Что за магия у этого мужчины, который одним своим голосом может потрогать меня, доставить наслаждение, вытащить самые потаенные желания? Даже его хриплое дыхание, которое хотелось поймать и выпить своими губами, толкало на край пропасти. Как он это делает?!

Что за магия в его танце, в его прикосновениях, от которых я плавлюсь и забываю о себе?

Дикая, первозданная, неуправляемая магия.

Но нельзя.

Чувствовать — можно; но надеяться, мечтать об этом — нельзя. Слишком мало времени осталось в этой осени в Нью-Йорке.

Я сжала кулаки и постаралась сосредоточиться на его словах, а не на голосе. Джонатан рассказывал о постановке, которую мы должны освоить за неделю.

— Тело не может лгать, когда танцует. Танец — это живая пульсация, ритм, фактически, сама жизнь. Выражение во времени и движении. И мы покажем эту жизнь. Те её грани, что мне захотелось раскрыть. Я не пытаюсь сделать эту постановку всеобъемлющей; взял то, что меня волнует именно сейчас. Рождение, Любовь, Страсть, Свободу, Покой, Созидание… Что еще, как думаете?

— Счастье? — предположила Тайя.

— Да, счастье. Еще варианты? Не зацикливайтесь только на том, что вы считаете «хорошим».

— Ненависть.

— Согласен. Еще Страх. Дальше?

Мы молчали.

— Движение вперед. Как назовем его?

— Творчество?

— Прогресс?

— Карьера?

— Прогресс, — согласился хореограф. — А еще творчество, но в виде Созидания; это отдельная грань. Созидание может приводить к действию, а может и к бездействию.

— Разве возможны в этом случае два противоположных процесса? — сосредоточенно нахмурился Дрейк.

— Вполне. Я взял еще Судьбу и… Смерть.

Ребята недоуменно переглянулись:

— Разве ты не говорил, что мы танцуем «жизнь»? — спросила Марта.

— А разве смерть не часть жизни? Закономерный итог для каждого из нас. Главный страх. И, зачастую, мотивация.

— Это точно, — Тим кивнул. Я знала, что этот чернокожий парень выбрался из бедных негритянских кварталов, где смерть была явлением довольно частым, и вполне разбирался в том, о чем говорил хореограф.

— Лучшая мотивация. Потому что если не мотивирует то, что жизнь одна, вряд ли серьезно повлияет что-либо еще. В общем, я взял то, что мне интересно было бы станцевать… сыграть. Но не знаю, как это сделать.

Удивилась даже я.

— Что ты имеешь в виду? — снова нахмурился Дрейк.

— У меня нет готовых партий или движений. Вам придется очень много импровизировать. Что-то мы будем танцевать все вместе: действовать единым организмом. Придумаем, отрепетируем; некоторые связки проработаем индивидуально. Что-то будете создавать самостоятельно. Главное — понять суть явления, попасть в поток и представить зрителям то, что чувствуешь…

— Угу, просто… — Глен, парень среднего роста с несимпатичным, но подвижным лицом, тяжко вздохнул. Он был среди нас самым неопытным, и потому ему доставалось больше всех.

— Именно просто! Ведь танец не работать надо и не думать, понимаете? Естественный порядок в том, чтобы сначала танцевать, а потом уже предаваться размышлениям. И не пытайтесь что-то доказать с его помощью — это не самовыражение, не способ высвободить что — либо.

— А что тогда делать?

— Танцевать, — Джонатан улыбнулся. — Жизнь — это целый набор явлений и чувств. Говорят, что каждый из нас рождается лишь за тем, чтобы испытать максимум этих ощущений. Чтобы почувствовать радость, гнев, боль до глубины души… Саму постановку мы начнем с отдельных вариаций — каждый представит свое решение для явления, которое ему достанется. Таким образом, чтобы зрители поняли, что именно они видят. А потом вы изменитесь. Я задам основной рисунок танца: мы попробуем стать одновременно всей жизнью и её частями, покажем взаимодействие между разными феноменами, как они действуют друг на друга. Вот, например, что больше всего может повлиять на Любовь?

— Страсть, — тут же ответила Марта.

— Страх, — сказала я и решительно посмотрела на Джонатана.

— Достойные варианты, — он кивнул и вернул мне внимательный взгляд. — Как на счет Судьбы?

— Любое подойдет, — пожала плечами бойкая девушка с длинным, немного тяжеловесным телом, крупными чертами лица и совершенно неподходящим для нее именем — Санни.

— И всё же?

— Ненависть, злость — негативное влияет сильнее, — предложил Дрейк

— Лучше воздержись от оценки граней как позитивных или негативных — это внушит зрителям ошибочные эмоции. Всё вышеперечисленное — часть жизни. Что касается судьбы, то главное — это рождение и смерть. Начало и конец. Давай Дрейк, покажи нам судьбу. Какую хочешь музыку?

— Ммм… современный джаз.

— Логично.

Дрейк подумал, стянул с себя майку и кроссовки, явив нам поджарое тело в татуировках, и замер. А когда зазвучали порывистые ритмы, сорвался с места, экспрессивно изогнулся и резко двинул руками; затем в независимое движение пришли ноги, голова, плечи. Основной техникой этого стиля была «изоляция» и она давалась парню идеально — его конечности двигались по собственной амплитуде, будто на шарнирах, не затрагивая всего тела. Именно этот прием, позволяющий распознать, как работает каждое звено, каждая деталь большого механизма, помогал научиться целостно воспринимать себя, распределять напряжение и расслабление.

Джаз-модерн знакомил танцора с самим собой и собственными физическими и умственными возможностями; и Дрейк не скрывал восторга, с которым он исследовал тело. За его движениями чувствовалась многогранность, глубина развития. Он так вкусно рассказывал нам о своей судьбе — о самопознании, контакте со временем, о застарелой боли, страсти и радости, противоречивых чувствах, что я в какой — то какой-то момент закрыла глаза, чтобы внутренним зрением впитать его эмоции и податливость.

Не зря значение слова «джаз» — «возбуждать, активизировать, восхищать». Я почувствовала, как из Дрейка выплескивается энергия, неповторимая человеческая индивидуальность, заряжавшая меня не хуже кофеина. Я поймала себя на мысли, что парень сумел заинтересовать меня как личность.

И в это мгновение в исходящий от него поток вторглась чужая энергетика.

Джонатан.

Я вздрогнула и открыла глаза.

Хореограф не смотрел на Дрейка, но рвал меня взглядом на части за то, что я осмелилась испытывать чувства к другому мужчине, ну, во всяком случае, мне так показалось.

Серьезно? Это что, ревность? За лицом и телом Джонатана прятался смертельно опасный хищник, готовый растерзать за неповиновение и измену. Огромный, восхитительный, властный.

Я дернулась в желании избежать наказания, но заставила себя остаться на месте.

Бред.

Это всего лишь танец! Хотя, о чем я говорю? Танец не может быть «всего лишь». Но хореограф не имеет права так реагировать. Я с недоумением посмотрела на мужчину, а тот…смутился. Потрясающе. Смущенный Джонатан — это стоило увидеть.

Наш обмен взглядами длился не больше нескольких секунд, а потом он сорвался с места и присоединился к танцующему. Ему ведь самому понравилось то, что делал Дрейк; это не могло никого оставить равнодушным. Джонатан понимал, что не имеет права объявлять войну, потому выбрал другую форму соперничества — игру. Поймал свой базовый ритм и начал раскачиваться, отдаваясь дерганому ритму импровизации, который накладывался на базовую мелодию. Его тело будто пульсировало, перетягивая на себя внимание, рассказывая собственную историю.

Это было похоже на пульсацию далеких звезд.

Ну да. Холодная далекая звезда.

Дрейк и Джонатан закончили на какой-то особенно пронзительной ноте и остановились.

Мы все бурно зааплодировали. А я улыбалась. Мне нравилась эта общность, совместная работа и таланты всех ребят без исключения. На мгновение я позволила себе подумать, как здорово могло быть, если всю нашу группу — можно было бы отправить вместе со мной и…

Ох, звезды. Я думаю не о том. Но редкое желание разделить с кем-то собственную судьбу застало меня врасплох. Сжала зубы; ну уж нет, не позволю подобным мыслям испортить мне день.

Джонатан выключил, наконец, музыку и сделал приглашающий жест:

— Исследуем ненависть. Кто рискнет? — он снова почему-то посмотрел на меня, но я отвела взгляд.

Ненависть? Только не сегодня.

Вызвалась Марта.

Она переобулась и предложила фламенко. Если сначала меня удивил её выбор, то потом, глядя на прямой открытый взгляд, ровный позвоночник и сильные удары ногами, я поняла, о чем идет речь.

Что же с ней произошло? Насилие? Тяжелое детство? С психологической точки зрения фламенко помогало людям в решении сложных жизненных проблем. Дифференцированные, филигранные движения кистями и пальцами рук привычно сбрасывали напряжение. Наши кисти — это речь, мышление. Что бы ни случилось в прошлом, Марта не просто ненавидела — она справлялась с ненавистью. Открыто выражала её, а потом заставляла меняться собственный характер. И, похоже, делала это давно. Эмоциональная насыщенность фламенко всегда меняла, ужесточала характер, помогая людям добиваться успеха, преодолевать барьеры, становиться независимым от мира. Меня заворожила её история, когда-то испытанное отвращение и мужество, с которым она справлялась с ситуацией. Марта действовала как захватчик, забирая энергию из окружающего мира и отдавая с каждым ударом каблуков боль и горечь. Накал выстукивания сапатеадо достигли предела. и вот уже время начать жить и дышать заново.

До самого вечера мы танцевали, смотрели друг на друга, обсуждали связки, спорили. Восторг сопричастности рождению чего-то совершенно необыкновенного и нового.

Для меня это было достаточно необычно — чувствовать себя частью группы. В силу жизненных обстоятельств я предпочитала оставаться одиночкой, рассчитывать только на себя. Я не искала поддержки ни у кого, но сегодня с удивлением обнаружила, что мне нравится, когда меня слушают; нравится высказывать свое мнение, идти на компромисс, принимать совместное с кем-то решение. Сегодня мы стали командой — без ненужной ревности или высокомерия, и большая заслуга в этом единстве принадлежала, безусловно, нашему хореографу.

С еще с большим удивлением я украдкой смотрела на Джонатана. Он был самым желанным из всех, когда-либо встреченных мною мужчин — ну ладно, единственным настолько желанным. И эта новая страсть сегодня немного подвинулась, чтобы уступить место восхищению. Я была очарована заразительным энтузиазмом, фантазией, с которой он предлагал отдельные элементы, его видением танца, поведением и манерой держать себя с нами. Он был, одновременно, жестким — и ничуть не стеснялся крепких выражений, если ему казалось, что кто-то не выкладывается или делает что-то не то; и, в то же время, поддерживал в каждом нашем шаге. Позволял самим стать ненадолго Джонатанами, вплести свой рисунок в постановку; он доверял нам.

И мои восторги начинали меня немного пугать.

Одно дело признавать заслуги Деверо, хотеть его, но ведь я была уже практически заворожена любым его действием.

Я закусила губу

Ох нет.

Только бы не влюбиться.

***

Джонатан

— Джонатан, постой.

Мужчина с улыбкой обернулся к Маргарет. День выдался тяжелым, и мужчина чувствовал себя выжатым досуха, но пообщаться с директором академии, к тому же, близким другом, он был рад всегда.

Именно Маргарет первая в него поверила. Точнее, вторая. Он приехал в восемнадцать в Нью-Йорк практически без опыта, с двумястами долларами в кармане и желанием во что бы то ни стало добиться успеха в танцевальном мире. Вкалывал на низкооплачиваемых работах, а все деньги тратил на классы в этой академии — купить полный курс он себе позволить не мог. Выкладывался полностью, впитывал до последней капли все, что там говорили и показывали.

И Маргарет заметила его. Она тогда еще преподавала. Основанная ею академия представляла собой всего несколько комнат, но была весьма популярна благодаря напору директора — Маргарет разыскивала, уговаривала, затаскивала в академию на семинары, курсы лучших танцоров и продюсеров страны.

А потом сделала так, чтобы Джонатана заметили.

- Ты до сих пор не ушла? — он приобнял строго одетую женщину и снова улыбнулся.

— Много было работы. Выпьем кофе? У меня.

— Давай, — хореограф кивнул.

Они прошли в кабинет, где Джонатан бывал не так уж часто, и сели по разные стороны увесистого деревянного стола. Маргарет ценила добротную мебель и надежных людей.

— Как твой курс?

— Они замечательные.

— То есть им достается? — женщина рассмеялась.

— Тебе кто-то жаловался? — он тоже усмехнулся.

— Никто бы не посмел, — она покачала головой. — Просто, я знаю твои методы.

— Они ничем не отличаются от твоих.

— Поэтому и знаю. А… Кьяра?

— Что Кьяра? — хореограф весь подобрался.

— Как она? Справляется?

…Вздернутая попка; энергия, бьющаяся в жестком ритме. Закинутые руки. Полуоткрытый от усердия рот. Страсть в каждом жесте, каждом вздохе. Справляется?

Блять, она не просто справляется! Она влезла в его голову, впиталась под кожу и танцует на его нервах…

— Да, — Джонатан постарался успокоиться. — Но с чего ты так заинтересовалась ею?

— Потому, что она достойна лучшего. Как и ты когда-то.

— Нет, — мужчина покачал головой, а Маргарет удивленно открыла глаза.

— Она не я, она круче. И я сам не всегда знаю, что с этим делать.

— У тебя получится, — директор улыбнулась и перевела разговор о старых знакомых. А Джонатан тяжело вздохнул. Получится ли? Или его прежде разорвет от неудовлетворенного желания?

В этом был вызов: пройти по краю и не сорваться вниз. Загореться, но не сгореть. А Джонатан любил вызовы. И, будучи профессионалом, он был уверен в своих силах. Пусть это и непросто, когда его одолевают самые противоречивые, пугающие чувства. Куда легче, когда ты четко понимаешь, что должен делать.

А вот как оставаться рассчетливым специалистом, когда все твои мысли совсем не о работе?

Он снова думал о девушке по дороге в такси.

Кьяра. Нежная, ранимая, жесткая. Удивительная, как сама жизнь. Она и пахла жизнью. Противоположными и такими дополняющими друг друга запахами: сладкой горечью, тягучей страстью, невинностью, достоинством и свежестью.

Она могла проходить мимо, могла танцевать рядом — да просто сидеть! — а её запах уже проникал в жадные ноздри, обволакивал теплом и желанием, заставлял зажмурить глаза. Будто от запаха можно отгородиться с помощью век! Даже от её внешнего вида невозможно было спрятаться таким образом — и с закрытыми глазами он отлично представлял и мысленно смаковал каждый изгиб и выпуклость восхитительной фигуры. Сегодня он заметил небольшую татуировку на лодыжке у Кьяры — причудливый черный знак, напоминающий древние руны; и почему-то возвращался к этому знаку снова и снова. Ему захотелось сжать её ногу, обвести языком эту руну, выяснить подробности, как она была сделана. Мужчина представлял девушку лежащей на кресле в тату-салоне: грубые пальцы обхватывают хрупкую кость, а игла прокалывает нежную кожу на таком чувствительном месте. Волоски на руках у него поднимались от вожделения и злости на неведомого татуировщика, посмевшего трогать Кьяру, вынудившего её почувствовать боль. Кажется, он точно стал психом. Можеет, пора как и всем нормальным американцам, завести своего психотерапевта? И рассказать, что только одна маленькая шатенка могла видеть его танец, как свой собственный?

Потому что она видела.

Видела изнутри; точно понимала порывы и их причины. И умудрялась наслаждаться всем этим, за что Джонатан уже, практически, её ненавидел.

Чертова девчонка, которая стала свободной, которая снесла все барьеры; но своей свободой посадила его на цепь желаний. Девчонка, которая возбуждала одним своим присутствием.

Мужчина усмехнулся. Просто удивительно — всю жизнь его осаждали самые разные женщины, готовые на всё, чтобы привлечь внимание. Они принимали нужные позы, раздевались, соблазняли, умоляли, старались дотронуться; но не вызывали такого желания ни на секунду. Желания, которое возникало от одного только взгляда на Кьяру.

Дьявол, да при одной только мысли о ней!..

Эта девушка наполнила особым смыслом не только работу, но и все мысли, сны. Она мерещилась в отражении стекол; он слышал её звонкий, открытый смех за углом. Она падала вместе с осенними листьями и так же летала на ветру.

Похоже, Кьяра пыталась заместить в жизни всё, не делая ни малейшего усилия, и это до чертиков пугало. Потому что она становилась его танцем. Тем самым, что если он не танцевал хоть раз в течение дня, то день был потерян. И это было недопустимой слабостью, способной разрушить его жизнь.

Мужчина подъехал к отелю, поужинал в одиночестве, хмуро глядя перед собой и поднялся в номер.

Его жизнь менялась, и пока он никак не мог понять, в какую сторону. Джонатан осознавал — то, что он чувствует не просто плотское желание. Но позволить это «не просто» он не мог. Что останется, если Кьяра станет для него всем?

***

Кьяра

— Ты приедешь на выходные?! — без приветствия привычно завопил в трубку неугомонный братец. Я поморщилась и отодвинула телефон от уха. Интересно, это неумение сдерживать себя — свойство юности или же просто недостаток воспитания?

— Нет, я пока занята.

— А потом?

Я вздохнула:

— Нет. Я бы не хотела заезжать домой.

— Так значит, мы увидимся только перед твоим отлетом в… Туда? — голос его завибрировал от обиды.

Тоже расстроилась и почувствовала укол жалости к себе. Именно поэтому не хотела ехать домой: долгие проводы — лишние слезы. Несмотря на то, что моя семья более чем кто-либо могла скрыть переживания, особенно если её члены предполагали, что могут вызвать у меня отрицательные эмоции. Но и они не были бесчувственными роботами. Во взгляде мамы, в некоторых жестах папы проскальзывали сожаление и страх. Так что мне не хотелось многократного прощания; я предпочитала, пока могу, заниматься тем, что действительно доставляет мне удовольствие или приносит пользу. К тому же то, что я делала сейчас, давало мне пусть ложное, но такое важное ощущение, что я нормальна.

— Да. Мы встретимся позже, хорошо? Это вовсе не значит, что я не хочу тебя видеть или не люблю, но надо закончить все дела и да, не хочется лишний раз переживать. Считай это эгоизмом.

Эдвард тяжко вздохнул и засопел. Я так и видела, как он хмурится. Но он взял себя в руки — другого я от брата и не ожидала — и вывалил на меня целый ворох своих проблем и новостей. Пусть он и повторял, что торчать в этом забытом городишке столько лет — насилие над его свободной личностью, но мы знали, что он искренне радуется всему тому, что там с ним происходит.

Я распрощалась на позитивной ноте, пошла на кухню и на автомате налила себе чай.

За те два года, что я ездила по стране, мы много раз виделись с родителями и братом с сестрой; я очень любила их и всегда скучала, но осознанно выбирала уезжать снова и снова. С одной стороны, потому что хотела, чтобы они научились жить без меня. С другой — самой научиться жить без них. Но самое важное, у меня была потребность раскрыть себя, в том числе для всяких неожиданностей, которыми баловала Судьба. Которые привносили что-то новое в мой Танец.

И не ошиблась.

Я вспоминала, как танцевала в одиночестве, глотая пыль, под жарким солнцем возле Большого Каньона. Блестящее кабаре Лас-Вегаса. Два месяца в мексиканских городках, полные смеха, солнца, народных плясок огненной еды. Стриптиз клуб. Балетную школу, где стены были даже холоднее, чем преподаватели. Снега Канады, её размеренных, спокойных жителей. Работу постановщиком свадебных танцев в разноцветном Сан-Франциско.

И это были потрясающие воспоминания, оставившие след в моих движениях, даже формы, звуки, запахи, что сейчас я с легкостью могла их воспроизвести.

Всё дело было в возбуждении нервов. В том, что мы называем силой переживаний, чувств. Остротой впечатлений.

Джонатан правильно сегодня говорил — смысл жизни в максимуме ощущений. В какой-то момент, когда каждый из нас будет стоять на пороге финала, мы будем возвращаться мыслями не к тому, как мы жили, но что при этом чувствовали. Вспоминать наивысшее наслаждение, горечь проигрыша, великую любовь, боль потери. Вспоминать, были ли мы счастливы. А я была. Пусть с оговорками, но я жила счастливо. Жила в танце, в страсти, в удовольствии.

Да, я делала ошибки, старалась, поднималась, падала, много раз срывалась в истерику, пытаясь осознать, почему и как все происходит, почему именно я? Пока не поняла, что нет смысла, это только затягивало меня в прошлое, в ужас и делало неуверенной в себе.

А потому не должно было определять моё существование. Неважно, почему. Главное, как я поступаю, с какими мыслями и чувствами существую, могу ли насладиться в полной мере собственной жизнью. Взять всё то, на что у меня есть время.

И принять то, что смерть стоит того, чтобы жить.