Глава 2

Чужое слово шло за мной по коридору, как пуля, которая почему-то не пожелала убить сразу и теперь медленно проворачивалась в черепе, размалывая память и то проклятое место внутри, где у нормальных людей, наверное, находилась душа. Папа.

Я не обернулся и не ускорил шаг. Бойцы возле стальных дверей вытянулись при моём приближении, поэтому пришлось идти ровно, хотя под чёрной рубашкой выступил холодный пот, а заживший рубец в боку тянуло после резкого движения. Громов требовал покоя после последнего сеанса профессора Захарского. Покой был роскошью для людей, которым приходилось одновременно удерживать город и собственную голову.

Одного слова Якова было мало, чтобы признать родство. Избитого мальчишку могли научить фамилии, интонации, истории о сломанном носе. Но он произнёс его без расчёта — уже после того, как решил, что я позволю убить Глеба. Не приманивал и не торговался. Просто назвал меня так, как называют человека в секунду, когда больше нечем остановить выстрел.

Я шёл и считал сроки, потому что числа хотя бы не менялись от чужого голоса. Пять лет меня не было с семьёй. Почти шесть я служил в системе Карателей. Пятнадцать лет был мужем Дарины, хотя значительную часть этого брака теперь видел только в документах и коротких, спорящих друг с другом образах. Ни один срок не подтверждал версию Лиса. Зато каждый показывал, сколько пустого пространства можно заполнить удобной ложью.

До последнего сеанса Захарского я не считал Дарину врагом. Потом были запах трав, ремни на запястьях, таблетка под языком и один спокойный голос. Он возвращал меня к одним и тем же кадрам, пока её лицо не начало вызывать ярость раньше, чем я успевал понять, что вижу. Теперь одного сорванного слова мальчишки хватило, чтобы ярость опоздала.

Возле умывальной я всё-таки остановился. Из-за двери пахло хлоркой и дешёвым мылом. За спиной продолжал жить штаб: щёлкали замки, гремели тележки, кто-то докладывал о раненых. Я построил порядок, в котором человеческую боль превращали в строки отчёта, и до этой минуты считал себя хозяином механизма. Яков заставил меня впервые спросить, кто на самом деле держит рычаги.

Я вошёл в умывальную, запер дверь и вцепился ладонями в края раковины. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, жёсткими скулами и белым шрамом у виска, уродующим правильную, слишком спокойную красоту лица. Женщины называли её хищной. Мужчины — опасной. Я называл её удобной маской, потому что никто не задаёт лишних вопросов человеку, который выглядит так, словно ответы ему давно наскучили и он предпочитает выбивать их из других.

— Мой сын жив, — сказал я отражению.

Оно не поверило. Я снял перчатки, открыл воду и сунул руки под ледяную струю. На костяшках остались тёмные точки чужой крови — брызги того человека, которому я минуту назад выстрелил в лоб. Он нарушил приказ, бил связанного Якова и вырвал ноготь Глебу. Этого с избытком хватало для приговора. Но палец лёг на спуск до того, как я успел разложить их по местам: мне достаточно было увидеть избитое лицо мальчишки, которого я уже назвал ценным источником.

Я тёр кожу жёстким мылом, пока костяшки не покраснели, а вода не унесла последние тёмные точки. Порядок требовал помнить: убитый мной человек нарушил приказ, бил связанного пленного и искалечил Глеба. Только в воде снова и снова возникало не его лицо. Там были синие глаза Якова, полные стыда за то, что он всё-таки позвал меня.

В памяти столкнулись два голоса: его упрямое «Не трогай. Я сам» и тихое «Как ты» — с моей насмешкой: «Конечно, сам. Ты же у нас бессмертный».

Воспоминание оборвалось так резко, что меня качнуло. Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло взорвалось серебряной паутиной, осколок рассёк ладонь. Кровь упала в белую раковину и расползлась в воде бледно-розовыми щупальцами. Физическая боль ничего от меня не хотела. А слово «папа» продолжало поворачиваться в голове, как осколок, который невозможно вытащить. В дверь постучали.

За дверью окликнули: «Командир?» Я велел исчезнуть, если здание не горит. Человек за дверью остался: Лис ждал меня. Срочно.

Я прижал полотенце к ладони, открыл дверь и увидел молодого аналитика — тощего, бесцветного, умевшего появляться без звука и смотреть так, будто мысленно уже подписал протокол моего вскрытия. Его взгляд опустился к моей руке.

Аналитик кивнул на зеркало, спросив, оказало ли оно сопротивление. Я велел допросить его: возможно, признается, на кого работает. Уголок его рта дрогнул; глаза остались холодными. Он доложил: пленный в медицинском блоке, второй потерял много крови. Я перебил: у Глеба есть имя.

Слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Аналитик приподнял бровь, и мне захотелось вдавить его бледное лицо в стену только за то, что он заметил. На вопрос о знакомстве я ответил, что уже прочитал дело. Аналитику посоветовал то же: помогает не выглядеть идиотом.

Мы пошли по коридору. За первой же стальной дверью кто-то вскрикнул — один раз, коротко, будто рот успели закрыть ладонью. Аналитик не повернул головы. Я замедлил шаг и впервые не сумел ответить себе, чей именно приказ там сейчас выполняют. Лампы вспыхивали над нами одна за другой, как бесконечный прицел.

Аналитик передал приказ Лиса доставить Якова к нему. — Нет. — Я не замедлил шага, не оставив ему надежды на торг.

Напоминание о прямом приказе заставило меня остановиться. Аналитик сделал ещё полшага и тоже замер, когда понял, что рядом со мной больше нет безопасного расстояния. На мой вопрос, кому он повторяет приказ, аналитик ответил: «Вам». Кадык дёрнулся над тугим воротником.

Я назвал его смелость бессмысленной и велел оставить пленного в моём секторе. Аналитик сглотнул: Лис считал Якова приманкой.

— Лис может считать себя Господом Богом. Это не обязывает меня вставать на колени.

Аналитик не отвёл взгляда: за Яковом придёт Дарина Воронова. Её имя вошло под рёбра тупым крюком. Тёмные волосы на белой подушке. Женский смех. Тонкие пальцы на моей щеке. Запах кофе и духов, от которого во сне мне становилось нечем дышать. Затем другие кадры, уже из досье: она передаёт Андрею документы, стоит рядом с Радичем, входит в здание за час до взрыва. Жена, предавшая меня. Женщина из обрывочных снов и подшитых бумаг, которую я ненавидел так сильно, что ненависть слишком часто напоминала голод.

Я отрезал: она не придёт. Аналитик возразил: ради сына — придёт. — Ради моего, по-твоему? Он выдержал мой взгляд: именно это Лис предлагал мне выяснить.

Лис ждал меня в кабинете, развалившись в моём кресле так свободно, словно уже примерял не мебель — власть. На столе лежала тонкая чёрная папка. Именно такие папки обычно весили меньше пистолета, но убивали куда больше людей.

— Ты задержался, — сказал он.

Я остановился напротив стола. Пальцы Лиса лежали на подлокотниках моего кресла. — Ты сел на моё место.

— А ты сегодня убил моего специалиста.

— Значит, мы оба позволили себе лишнее.

Лис поднялся. Медленно, без раздражения, с той стерильной аккуратностью, от которой мне всегда хотелось убедиться, есть ли у него под кожей кровь или вместо неё по венам течёт формалин.

Я напомнил, что человек нарушил приказ и избавил Лиса от проблемы с дисциплиной. Лис уточнил, что я избавил от жизни специалиста именно тогда, когда тот коснулся лица пленного.

— Совпадение. — Я говорил ровно, хотя сорванное «папа» царапнуло изнутри. Лис с вежливостью ловушки назвал ещё одно совпадение: я перевёл Якова Воронова в свой сектор.

Чужая фамилия должна была отделить мальчишку от меня. Не отделила. Я по-прежнему слышал его сорванное «папа» и чувствовал, как это слово скребётся изнутри, пытаясь вскрыть запечатанную память. Я назвал Якова ценным источником. Лис спросил, почему тогда я прекратил допрос.

— Потому что мёртвые источники говорят исключительно с идиотами и священниками.

Лис усмехнулся и подтолкнул папку: он предвидел моё любопытство. На первой странице лежало заключение генетической лаборатории: отцовство исключено. Рядом лежало решение об усыновлении. Одна бумага называла Дарину биологической матерью, другая — приёмной. Кто-то так торопился похоронить моего сына, что не успел согласовать собственную ложь. Я прочёл обе строки ещё раз, уже не потому, что не понимал их, а потому, что понял.

Я спросил, откуда образцы, прижимая темнеющее полотенце к ладони. Лис ответил, что мои образцы хранились после лечения, а кровь Якова взяли после задержания. Я поднял взгляд от подписи. — Без моего приказа? — Тишина закончила угрозу, но Лис напомнил: приказывать мог не только я. Лис не отступил, хотя воздух между нами уже звенел, как натянутая перед выстрелом проволока. Я потребовал подтвердить подлинность экспертизы. Лис кивнул на подписи.

— Я вижу бумагу. Подписи можно купить, печати украсть, лабораторию сжечь.

Лис чуть наклонил голову. — Вот оно. Одного слова хватило, чтобы ты начал защищать совершенно чужого мальчишку.

Я ответил, что защищаю способность думать. Лис возразил, что я защищаю то, что Вороновы вложили мне в голову. Они дали Якову мою фамилию, истории из прошлого и научили замечать слова, на которые я реагирую; такую привычку вырабатывают повторением, точными деталями и давлением на болевые точки.

Я снова посмотрел на фотографию в деле. Разбитое молодое лицо, тёмные брови, синие глаза и ненависть, слишком похожая на мою. Сходство могло быть случайностью, точные истории — подготовкой. Но моя реакция на бумажный стаканчик и мороженое была моей собственной. Или кто-то сумел заставить меня так думать.

— Даже если он не твой сын, то Дарина его родила и скрыла это под усыновлением. Для неё он всё равно кровный ребёнок другого мужчины. Оставалось заставить тебя считать его своим.

Слова о другом мужчине вошли под рёбра тупым крюком. Перед глазами вспыхнула Дарина: густые тёмные волосы, холодные светло-голубые, почти сиреневые глаза, тонкие запястья, губы, вкус которых иногда возникал в моих обрывочных снах, хотя ни одного поцелуя я вспомнить не мог. Рядом появилось лицо Стефана Радича из досье — слишком близко возле неё, слишком уверенно среди детей, которых я отказывался назвать своими.

— Кто его отец?

Лис перелистнул заключение, не торопясь встречаться со мной взглядом. — Она не назвала.

— Не спрашиваю, что сказала она. Спрашиваю, что выяснил ты.

— Пока ничего. — Я швырнул заключение на стол так, что скреплённые листы разъехались веером.

Один из листов скользнул к краю. Лис прижал его одним пальцем, даже не взглянув на два противоречащих друг другу документа. Это спокойствие разозлило меня сильнее любого ответа.

— Тогда твоя работа стоит меньше этой бумаги.

Лис не обиделся. Он вообще редко испытывал чувства, если их нельзя было использовать как оружие.

— Проведём повторную экспертизу, если хочешь. Результат не изменится.

— Образцы возьмут при мне.

— Как прикажешь. Но Яков — только первая часть проблемы.

Он открыл второй раздел. Фотографии, банковские переводы, записи переговоров, тела людей, погибших во время операций Вороновых. Среди снимков была Дарина в чёрном пальто. Она выходила из машины Андрея и держала в руках папку с маркировкой моего подразделения.

— Эти материалы представят на открытом процессе, — сказал Лис. — Дарина Воронова, Андрей, Радич и остальные ответят за терроризм, убийства и попытку государственного переворота.

— Открытом? — Я медленно поднял голову, уже угадывая, какое зрелище Лис собирался продать городу.

— Именно. Временный комитет новой власти уже согласовал состав трибунала и приговор. Им нужен не судья, а твоё лицо: ты доставишь обвиняемых, обеспечишь охрану, а после заседания исполнишь решение. Город должен увидеть, что Мёртвый не пощадил семью.

Я рассмеялся. Тихо, без радости. Я назвал это дешёвой драматургией: муж публично выносит приговор жене. Лиса устраивало, что постановка убедительна: откажусь — все решат, будто обработка Вороновых не снята и я по-прежнему принадлежу предавшей меня женщине.

Я сказал, что никому не принадлежу. Слова прозвучали тише угрозы и заставили Лиса перестать улыбаться. Ответ он бросил после паузы: — Тогда докажи.

Он знал, куда бить. Не в разум — в гордость. В ту искалеченную часть меня, которая предпочла бы умереть, чем позволить кому-то увидеть поводок, даже если поводок существовал только в чужих словах. Я листал материалы. Дарина передавала документы. Дарина входила в дом Радича. Дарина обнимала Якова. В каждом кадре отсутствовало начало и продолжение, но середина выглядела безупречной. Так заранее собирают приговор.

Я потребовал доставить Дарину живой и учитывать беременность в каждом движении: не бросать на землю, не бить в корпус, не давить на живот; после захвата — медик и акушерский осмотр.

Лис заметил, что суд без подсудимой потеряет выразительность. Я вжал ладонь в стол. — Не передёргивай. Живой и без повреждений. Он заверил: его люди умеют обращаться с пленными. Перед глазами возник мертвец у допросного стола.

— Сегодня я видел, как именно.

— Поэтому ты убил человека?

— Поэтому следующий, кто нарушит приказ, умрёт медленнее.

Лис прищурился и напомнил, что приказ я ещё не отдал. Я закрыл папку. В груди билось что-то тяжёлое, бешеное, не согласное ни с бумагами, ни с памятью, ни с моей собственной ненавистью. Если Дарина предала, я заставлю её смотреть мне в глаза, когда буду произносить приговор. Если нет — тот, кто подделал её вину, пожалеет, что не умер до моего возвращения. Я велел готовить публичный процесс. Лис улыбнулся.

— Я знал, что ты выберешь правильно.

Я остановил его: ещё не закончил. Он замолчал.

— Дарину берут мои люди. Доставляют непосредственно ко мне. Допрос провожу я. Никто не касается её, не разговаривает с ней и не входит в помещение без моего разрешения.

Лис назвал её обвиняемой, не моей собственностью. Я ответил: именно поэтому распоряжение должно его устраивать. Он прищурился. — Ты защищаешь её.

— Я сохраняю главную свидетельницу.

— Свидетельницу собственного предательства?

Он включил запись. На экране Дарина сидела напротив Андрея в полутёмной комнате и говорила о моём устранении. Звук пропадал, между фразами были помехи. Андрей накрыл её руку своей, и я почувствовал обычную ревность мужчины, которому недавно показали новую версию всего брака. Образ и желание оторвать ему пальцы говорили лишь о ревности, которую Захарский научился поворачивать против меня. Я спросил, когда сделана запись. Лис ответил: за два дня до взрыва. На вопрос о полной версии Лис пожал плечами: исходник повреждён.

— Удобно. — Я провёл ногтем по стыку кадров, где звук становился слишком чистым.

По его словам, фрагмента хватало.

— Для суда, который ты уже назначил, достаточно и фотографии виселицы.

Лис остановил кадр на лице Дарины. Я смотрел на её глаза. Человек может сдержать слова, жесты, даже слёзы, но не взгляд в секунду, когда произносит имя того, кого ненавидит. В её взгляде не было ненависти. Там была боль такой глубины, что мне захотелось отвернуться.

Лис заметил, что я ищу Дарине оправдание. Я не убрал палец с изображения её замершего лица, не давая закрыть запись. — Я ищу начало разговора.

Он возразил: начало не изменит фразу об устранении. — Зато может изменить, кого она собиралась устранить: меня, угрозу мне или человека, которого вы сделали из меня. Слова вырвались сами. В комнате стало холодно. Лис медленно закрыл ноутбук.

— Осторожнее, Максим. Сомнение — первый симптом возвращения зависимости.

— А слепая вера — последний симптом идиотизма.

Лис развёл руками. — Поэтому нужен публичный суд. Там предъявят документы, свидетелей, записи. Там Дарина сможет объясниться.

— Перед толпой, которой ты заранее раздашь нужные ответы.

— Перед законом.

— Закон, который держишь за горло ты, называется заложником.

Лис улыбнулся и откинулся в кресле, будто моё сопротивление тоже было заранее занесено в его папку. Не отводя взгляда, я молча закрыл документы и подвинул их к нему. Пусть считает, что я принял его правила. Мне нужен был человек, который слишком уверен, что уже меня победил.

Я подошёл вплотную. Лис был ниже, тоньше, физически слабее, но смотрел спокойно. Он привык считать, что знание делает его неуязвимым. Люди часто путают осведомлённость с бессмертием.

— Запомни формулировку, — произнёс я. — Если хоть один человек прикоснётся к Дарине без моего приказа, отвечать будешь ты.

— Даже если она окажет сопротивление?

Я упёрся ладонями в стол. — Особенно тогда.

— Даже если попытается сбежать?

— Пусть попробует.

Мне вдруг почудился женский смех — низкий, тёплый, беззастенчивый. «Ты никогда не умел просить, Максим. Только запирать двери и надеяться, что я сама догадаюсь остаться». Я не знал, было ли это воспоминание или ещё одна заноза, вбитая Вороновыми в мой мозг. Но голос оказался таким живым, что на секунду пересохло в горле. Лис наблюдал слишком внимательно.

— Что-то вспомнил?

— Да. Почему не люблю повторять приказы.

Я вызвал начальника группы захвата. Мужчина вошёл и застыл по стойке смирно.

— Дарину Воронову взять сегодня. Она на шестом месяце, поэтому её не бросать, не бить в живот и грудь, не связывать за спиной и не давить на шею. Обыск проводит женщина. Медик с кислородом и акушерским комплектом едет в головной машине. Оружие применять только против вооружённого сопровождения. Таю и пятилетнего Марка доставить живыми и содержать вместе.

— Если окажется вооружена — обезоружить.

Начальник группы не отступил. — Если окажет сопротивление?

— Терпеть.

— Командир, это может стоить людям жизней.

— Тогда возьми тех, чьи жизни стоят дешевле неповиновения.

Мужчина сглотнул и ответил: «Так точно». Я добавил: тот, кто оставит на Дарине хотя бы синяк, получит такой же — на каждом квадратном сантиметре тела. Начальник вышел. Лис тихо захлопал. — Впечатляет. Осталось назвать это заботой.

— Назови как хочешь. Только не перепутай с разрешением.

Я остался один. На столе лежали два приговора: отрицательный анализ Якова и фотографии Дарины. Бумаги убеждали, что они чужие. Привычные образы и реакции ничего не подтверждали. Зато лабораторное заключение называло Дарину биологической матерью, а решение об усыновлении — приёмной; это означало: кто-то рассчитывал, что я не стану читать дальше строки, которая режет сильнее.

Я взял снимок Дарины. Её холодные светло-голубые глаза смотрели мимо камеры, лицо было спокойным и опасно прекрасным. Мне хотелось заставить её посмотреть на меня и тут же спросить себя, не было ли даже это желание подложено мне чужими словами.

— Ты предала меня? — спросил я у фотографии.

Ответа не было. Но когда через несколько минут по рации сообщили, что группа обнаружила Дарину и начинает захват, я встал так резко, что кресло опрокинулось. Разум требовал суда. Я пошёл увидеть своими глазами, как выполнят мой приказ. Это была единственная причина, которую я согласился назвать. Но машина шла быстрее разрешённого, а каждая минута уже казалась расстоянием между живым свидетелем и трупом.