Глава 13

Кровь сына оказалась темнее, чем я представлял. Она засыхала на его подбородке, впитывалась в ворот рубашки, алела на белом столе. Я увидел опухшую кисть Якова, рассечённую губу и пистолет в руке охранника. Ярость сразу подсказала, кого обезоружить первым; привычка командира заставила сначала оценить углы, дистанцию и трех свидетелей.

Мужчина с пробитой ладонью всё ещё пытался говорить так, будто комната принадлежала ему. Фельдшер уже опустился перед Яковом, а мой боец перерезал наручники, не сдвигая опухшую кисть.

— Вы мешаете врачу, — сказал я людям Лиса. — Оружие оставить. Документы не трогать. За дверь.

Охранник дёрнулся к кобуре. Я снял с него пистолет, разрядил и положил магазин на стол. Никого не ударил. Двое моих людей развели остальных по разным сторонам коридора, а сами остались у открытой двери. В комнате не было больше ни одного закрытого угла и ни одной руки без свидетеля.

Яков сидел избитый, но не сломанный. Тёмные волосы прилипли ко лбу, на скуле наливался синяк. Фельдшер задал ему три вопроса о времени и месте. Ответы были верными. Зрачки пока реагировали одинаково, но свет заставил его зажмуриться, а при повороте головы к горлу подкатила тошнота.

— Подозрение на закрытую черепно-мозговую травму, — сказал фельдшер. — Кисть и рёбра смотрю здесь, потом без задержек в лазарет. Если зрачки разойдутся, усилится тошнота или он начнёт путать слова — уезжаем немедленно.

Он наложил одну шину на кисть, проверил чувствительность пальцев и осмотрел рёбра, не позволяя Якову вставать. Когда подросток отказался от укола, фельдшер показал ампулу и дал прочесть название. Обычное обезболивающее, без седативного эффекта. Яков согласился. За дверью каталка ударилась колесом о порог.

— Решил лично закончить работу? — спросил Яков, глядя только на меня.

— Если бы решил, ты бы уже не разговаривал.

— Вот она, отцовская нежность. Дарина явно преувеличивала твои достоинства.

Его голос дрожал от боли, но каждое слово было заточено. Фельдшер остался у его плеча, следил за пульсом и ждал, пока освободят дорогу. У нас было несколько минут. Не больше.

— Что ты успел увидеть в лаборатории?

Он коротко рассмеялся и тут же поморщился.

— Ты выгнал их, чтобы продолжить тот же допрос без свидетелей?

— Назови файл.

— Назови детей.

Вопрос полоснул неожиданно.

— Что?

— Своих детей, Максим. Назови их. Якову около семнадцати, Тае тринадцать, Марку пять. А дочь, которую Дарина носит шестой месяц, ещё не успела получить имя. Кто боится темноты, кто ненавидит молоко, кто ждал тебя каждую ночь, пока мать придумывала для нас очередную ложь? Ты требуешь от меня имена сообщников, а сам не хочешь помнить людей, которых предал.

Я подошёл вплотную, но коснулся только края стола. Фельдшер не убрал руку с плеча Якова.

— Не впутывай их.

— Это ты их впутал, когда надел форму Лиса.

— Я не выбирал, что помнить.

— Но выбирал, кого бить.

Я увидел, как Яков прижал к животу кисть в шине, и отступил на полшага. Ярость ещё требовала заставить его замолчать. Только теперь между нами стоял врач, а за дверью ждала каталка. Мне пришлось выбирать, слышать ли сына или заглушить его старой привычкой к насилию.

— Ты вошёл в защищённый сектор по чужому пропуску, — произнёс я. — Информация о лаборатории не могла появиться из воздуха. Карина? Стефан? Кто ещё работает с тобой?

— Может, сначала спросишь, что я там нашёл?

— Я видел повреждённый накопитель. Там ничего нет.

— Там есть ты.

Я замер. Яков вытер кровь с губы тыльной стороной здоровой руки и посмотрел на красный след так, будто это было ещё одно доказательство против меня.

— Дозы седативных. Лишение сна. Многочасовые допросы. Сеансы Захарского, на которых он показывал тебе настоящие кадры с ложными подписями. Отдельно — коррекция после каждой встречи с Дариной и после каждого раза, когда ты смотрел на меня и не мог сделать то, что тебе приказали. Громов записывал, сколько секунд тебе требуется, чтобы снова принять версию Лиса.

Слова падали одно за другим, и голова наполнялась знакомым гулом. Белый свет. Ремни на запястьях. Голос, спрашивающий, кому принадлежит моя верность. Игла, входящая в вену. Я не видел этого ясно — только обрывки, похожие на стекло, утонувшее в чёрной воде. Попытаешься схватить — распорешь ладонь и всё равно ничего не удержишь.

— Ты лжёшь.

— Конечно. Так проще. Дарина лжёт. Я лгу. Записи на вашей камере лгут. Один Лис говорит правду, особенно когда за каждое правильное слово тебе дают воду и позволяют спать.

Я ударил ладонью по столу. Пустой магазин пистолета подскочил на металле и со звоном упал на пол.

— Имена.

— Семья.

— Что?

— Мои сообщники — твоя семья. Все, кого ты предал.

Он подался ко мне, не отрываясь от стула; даже это движение далось ему тяжело. В его лице не осталось сарказма, только боль — такая голая и взрослая, что я предпочёл бы удар. Ненависть можно выдержать. Слёзы в глазах сына превращали кости в труху.

— Ты вернулся не к нам, — сказал Яков. — Ты вернулся против нас. Отдал Лису людей Вороновых. Стоял и смотрел, как их убивают. Приказал уничтожить убежище, где могла быть Дарина. Потом запер её, морил голодом и требовал доказать, что она любит тебя, пока сам методично делал всё, чтобы она умерла.

— Я остановил операцию, когда узнал, что она внутри.

— После приказа.

— Запись могла быть изменена.

— Какая удобная роскошь — сомневаться в собственном преступлении и верить в чужое.

Я стиснул челюсти. В висках ломило, по позвоночнику полз холод. Первые двадцать лет моей жизни оставались пустотой задолго до того, как Лис получил меня в руки. Они с Громовым не могли подделать то, чего не знали. Зато они могли взять сохранившиеся воспоминания о пятнадцати годах брака, обрезать их до удобного кадра и повторять ложное объяснение, пока оно не станет единственным смыслом. Я видел лицо человека, которому приказал зачистить сектор, и помнил свою уверенность: там боевики, предатели, угроза. Не помнил только, откуда взялась эта уверенность. Теперь у неё появились даты, дозы и подписи.

— Люди Вороновых погибли не только из-за меня.

— Но ты был тем, кому они доверяли.

— Я не помню их.

— Они тебя помнили. В этом и разница.

Яков произнёс несколько имён. Медленно, с паузами, словно не перечислял погибших, а укладывал передо мной тела. Одного я видел на фотографии из дела, другого — на записи зачистки, третий не вызвал во мне ничего, кроме мучительного ощущения, что когда-то мы смеялись за одним столом. За каждым именем шёл человек: кто вынес раненого ребёнка, кто остался прикрывать отход, кто до последней секунды не стрелял в моих бойцов, потому что верил — Максим разберётся. Не разобрался. Отдал приказ и позволил чужой уверенности заменить собственную совесть.

— Хватит, — сказал я, но голос прозвучал глухо.

— Нет. Ты хотел сообщников — получай. Они все были твоими сообщниками, пока ты не сделал их мишенями. И знаешь, что самое мерзкое? Они оправдывали тебя даже тогда. Говорили, что это не Максим, что тебя сломали, что настоящий ты никогда бы не приказал стрелять. А я их ненавидел за эту веру. Потому что они умирали, защищая человека, который пришёл их убивать.

— Я сказал, хватит.

— А я пять лет хотел сказать тебе это в лицо. Ты исчез и оставил Дарину собирать семью из осколков. Потом вернулся против нас и снова разбил её — уже своими руками. Ты знаешь, как она ждала? Не у окна в белом платье. Она ждала тебя в больницах, моргах, на допросах, среди детей, которым нельзя было показать, что мать тоже боится. Она не позволяла нам произносить о тебе плохо. И вот её награда: ты вернулся, чтобы назвать её шлюхой и предательницей.

Я дёрнулся к нему и остановился, вцепившись пальцами в край стола. Рассечённая губа Якова и без того снова кровоточила. Я увидел свой поднятый кулак в отражающей полосе металла и медленно разжал пальцы. Фельдшер не повысил голоса, но его ладонь легла между нами, обозначая границу.

— Ещё один рывок к нему — и я прекращаю разговор, — сказал он. — Вы здесь не командир его тела.

Яков перевёл на меня взгляд. В нём появилось краткое, злое удовлетворение: хоть кто-то в этой комнате не принял мою власть за закон природы. Я отошёл к двери и велел бойцу немедленно подать каталку. Потом снял с пояса флягу, показал фельдшеру невскрытую пломбу и оставил решение ему.

— Пить нельзя, — сказал он. — Нам может понадобиться срочная процедура. Только смочу губы.

Он намочил марлю и передал её Якову. Сын провёл влажной тканью по рассечённой губе, поморщился и тихо спросил:

— До анализа ты уже знал?

— Нет.

— И всё-таки пришёл.

Он произнёс это без насмешки. Просто положил между нами факт, которому ни один из нас не умел дать имя. За стеной кто-то рванул колёса каталки через порог. Фельдшер посмотрел на часы.

— Разговаривайте, пока я заканчиваю осмотр, — сказал он. — При первом ухудшении я его увожу, независимо от вашего ответа.

Он медленно повернул лицо обратно. В глазах стояли слёзы, и ни одна не упала. Я не знал, были они от боли или от ненависти, но смотреть на них оказалось почти невозможно.

— Всё? — спросил он. — Или за правду полагается ещё?

— Ты ничего не знаешь о том, что со мной сделали.

— Знаю больше тебя. Но разница между нами не в памяти, Максим. Разница в том, что я отвечаю за поступки, которые совершил под угрозой. А ты прячешься за тем, что тебе вложили в голову, как будто чужая ложь автоматически смывает кровь с твоих рук.

— Я ничего им не обещал.

— Ты обещал самим фактом, что был Максимом Вороновым.

Фамилия прозвучала как приговор. Яков резко подался вперёд, будто хотел броситься на меня, но тут же осел обратно на стул. Здоровой рукой он ухватился за край столешницы и закрыл глаза. Фельдшер оказался рядом прежде меня, обхватил его за плечи и не дал соскользнуть на пол.

— На каталку. Сейчас, — сказал он.

Я увидел разницу зрачков, когда фонарик скользнул по его лицу. Все слова, которые я хотел ещё вытащить из сына, потеряли цену.

— Разные, — сказал фельдшер. — Возможно, внутричерепное кровотечение. Мне нужен невролог, томограф и дорога без единой кочки.

— Заказывайте машину, — сказал я. — Два центра за внешним периметром: ближайший принимает, второй держит резерв. До выезда — закрытый лазарет, непрерывное наблюдение. Никаких допросов.

Яков попытался повернуть голову ко мне.

— Один файл ушёл, — выдохнул он.

— Не говори.

— Следи за разыскиваемыми семейными тайнами.

Тошнота переломила его пополам. Фельдшер успел подставить пакет, повернул его набок всем телом и потребовал кислород. Мои люди вкатили каталку, фельдшер уложил Якова на бок и зафиксировал голову. Сквозь кислородную маску Яков пытался что-то ещё сказать. Я положил ладонь на борт каталки.

— Файл подождёт. Дыши.

В коридоре нас попытались остановить. Начальник смены держал планшет с распоряжением Лиса и требовал вернуть задержанного. Я не достал оружие. Распахнул дверь комнаты допросов, показал кровь на столе и мужчину с пробитой ладонью, которого уже вёл мой боец.

— Хотите взять на себя ответственность за его смерть здесь? — спросил я.

Начальник смены отступил, но двоих своих людей оставил у лифта. Я дал им код ложного перевода: для общей сети Яков уходил в изолятор четыре, на деле каталку повезли в закрытый лазарет. Там его ждали врач-невролог, монитор и двое моих старших бойцов. Доступ — только у врача, моего старшего и у меня.

Я шёл рядом с каталкой, пока фельдшер не закатил её за матовое стекло лазарета. Яков уже не шутил. Маску сменили на носовую канюлю; он смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, будто всё ещё ждал от меня ответа, зачем я пришёл. Врач задержал меня у двери.

— Если на томограмме будет кровь, время пойдёт на минуты. Если нет, он всё равно останется под наблюдением. Мне нужно, чтобы ваша охрана не трогала ни его, ни оборудование.

— Получите.

— И мне всё равно, что он украл. Сейчас он пациент.

Врач впустил меня в бокс только после того, как с моего пояса сняли оружие. Я отдал его бойцу и вошёл с пустыми руками. Яков лежал на высокой кушетке; голову ему зафиксировали мягкими валиками, руку в шине уложили на подушку. Здесь он был избитым семнадцатилетним парнем, которому требовался врач, а не моё решение.

— Какой сейчас месяц? — спросил врач.

Яков назвал месяц, потом дату и место. На слове «база» на лбу у него выступил пот. Врач поднял два пальца, попросил проследить за ними взглядом, затем повторил проверку с фонариком. Левый зрачок ответил медленнее. Врач не стал объяснять мне то, что и так было видно по его лицу.

Он подключил датчик к пальцу Якова, осторожно провёл ладонью над рёбрами и спросил, где болит сильнее. Сын ответил нецензурно и закрыл глаза локтем. Даже в таком состоянии он отказывался показывать слабость при мне. Когда-то я сам научил его затягивать боль под рёбра и не давать ей выйти в голос. Теперь этот урок служил ему против меня.

— На томограмму едет с монитором и медиком, — сказал врач. — Положение головы не менять. Свет приглушить. Если его снова вырвет или он начнёт путать слова, сообщаете мне до того, как откроете дверь.

— Машина?

— Уже идёт к западному шлюзу. Наша бригада приняла маршрут и маяк. В первом центре радиолог ждёт снимки на защищённой линии. Второй центр примет его, если первая дорога окажется перекрыта.

— Механизм травмы? — спросил врач, не отрываясь от Якова.

Я подозвал бойца, который первым вошёл в лабораторию. Тот стоял у двери, бледный от ужаса перед моим гневом. Его показания были нужны не мне. Я поставил его так, чтобы лицо видел нагрудный регистратор, и велел говорить по порядку: разряд электрошокера в бок, падение виском о металл, скручивание на полу, удар в комнате допроса.

На последних словах у мужчины задрожал рот. Он хотел добавить, что выполнял приказ. Не добавил. Яков слушал с закрытыми глазами, и только у крыльев носа залегла тонкая белая линия.

— Ещё что-то? — спросил врач.

— До моего прихода его удерживали лицом к столу, — сказал я. — Я давил вопросами, когда уже видел тошноту и светобоязнь. К нему не прикасался.

Врач посмотрел на меня без уважения, но и без страха.

— Это внесу в историю.

— Внесите.

Яков открыл глаза и усмехнулся одним углом рта.

— Вот это я бы послушал ещё раз.

— Замолчи и дыши.

— Уже похоже на отца.

Слово ударило в грудь, но я не ответил. Врач дописал последнюю строку, прикрепил лист к каталке и велел открыть внутренний лифт. Боец толкнул каталку. Я остался рядом, пока дверь бокса не закрылась за его колёсами.

У лифта медик спросил, кто поедет с ним и кто будет решать, если пациент потеряет сознание. Мой старший боец сделал шаг вперёд. Я остановил его и назвал имя врача. Решение о лечении должно было остаться у того, кто умел лечить, а не у того, кто привык делать людей частью операции. Яков коснулся ремня на груди.

— А это зачем?

— Чтобы ты не упал при повороте, — ответил врач.

— Я думал, это отец снова побоялся, что я убегу.

— Яков, — оборвал я.

— Не называй меня так, будто имеешь право.

Двери лифта открылись. Он ждал от меня оправдания, а я не нашёл ни одного, которое не прозвучало бы оскорблением. Каталка въехала внутрь, и я отдал бойцу приказ ехать рядом с медиком, держать оружие в кобуре и выполнять каждое требование врача. Яков не отвёл глаз до самого закрытия дверей; он словно заставлял меня остаться свидетелем собственного выбора, когда прятаться за приказом уже не получалось.

Двери лифта сомкнулись между нами. Только тогда на планшете моего бойца вспыхнул вызов: начальник смены уже ждал у западного шлюза и требовал вернуть задержанного под распоряжение Лиса. Я ответил сам, не уходя от лифта. Сказал, что передал пациента врачу после возможной черепно-мозговой травмы и не открою медицинский маршрут ни для допроса, ни для показательного перевода.

Начальник пригрозил доложить генералу о неповиновении. Я смотрел на красную цифру этажа, за которой исчез Яков, и впервые за долгое время угроза Лиса звучала тише собственного стыда.

— Докладывайте, — сказал я. — И передайте: если кто-то остановит машину, войдёт к пациенту без врача или попытается сменить назначение, я заблокирую весь сектор вместе с его людьми.

Я велел старшему бойцу ехать следом до внешнего центра и звонить не мне, а дежурному неврологу при любом ухудшении. Потом забрал у него второй комплект ключей от изолятора. Пустая камера должна была оставаться для Лиса убедительнее правды ровно столько, сколько врачу требовалось, чтобы вывезти Якова за ворота.

Уходя, я забрал со стола его ложное признание и дал старшему бойцу два приказа. Комнату допросов опечатать до прихода независимого следователя. Цифровую копию с регистратора отдать ему на изолированном носителе. Мне было важнее, чтобы всё сделанное с Яковом теперь существовало вне пределов моей власти.

На телефон пришло уведомление: второй курьер передал образцы независимой лаборатории; коды пломб совпали. Резервный контейнер оставался в моём сейфе. Я переслал коды двум свидетелям и поставил телефон экраном вниз. Два курьера, два свидетеля, парень за стеклом. И ни одного ответа, как теперь называть его вне моих приказов.

Я остался в коридоре с кровью Якова на ладонях и страшным пониманием: чтобы сохранить ему жизнь, я только что обманул Лиса. Следующего обмана тот мне уже не простит. А любое решение о его жизни теперь придётся подписывать своим именем. И впервые это предательство не ощущалось ошибкой.