Глава 5

Я поежился. Осенний холодок тянул от пустынной Невы. Здесь, на городской окраине, особенно остро пахло сыростью, прелым листом, тяжелой и вязкой землей.

«Лучше уж мороз, чем эта промозглая сырость, – поежился я и покосился на Пашутина, разъяснявшего цель нашего задания только что прибывшему, со взводом солдат, подпоручику Звягинцеву. Офицер был немолод, близорук, но при этом выправка у него была отменная. Он явно был из офицеров запаса. Рядом с ними стоял моложавый, подтянутый жандармский ротмистр Коробов, с весьма недовольным видом. Стоило ему узнать, что в захвате цареубийц будут участвовать солдаты, он тут же обратился к Пашутину с просьбой отменить это решение, дескать, хватит и его людей. Понять его было несложно, ему ни с кем не хотелось делить славу и награды.

В пяти метрах от офицеров, под охраной двух жандармов, стояли два человека. Один из них, суетливый небольшого роста человек, лет сорока пяти, с ухоженными усами, кончики которых лихо торчали вверх. Одет он был в длинное потертое пальто с «кошачьим» воротником и сапоги и работал кладовщиком на складе купца Стопкина, который имел здесь два склада и когда-то торговал исключительно водкой и прочими горячительными напитками, а теперь сдавал помещения в аренду. За одним из этих складов, где мы прятались, где-то в ста пятидесяти метрах находились нужные нам развалины, за которыми сейчас вели наблюдение два жандарма. Звали кладовщика Сидор Евстратович Малый. Как он охарактеризовал сам себя: «человек тверезый и работящий». Рядом с ним стоял сторож с этих складов, плотно сбитый мужчина, со злыми, недоверчивыми глазами, одетый в длинный бараний полушубок и добротные валенки с галошами. Представился он нам Николаем Пешкиным.

Их привели жандармы, которых послали прочесать ближайшие склады. На вопрос: не видели ли они здесь подозрительных людей, или может, слышали что-либо, в ответ отрицательно замотали головами, а затем начали клясться, что ничего и никого подозрительного не наблюдали. После допроса кладовщик попробовал заикнуться, что его ждет работа, но показанный ему ротмистром кулак сразу заставил его согласно закивать головой, наподобие китайского болванчика, и жалко пробормотать:

– Понимаем-с, ваше высокоблагородие. Ждем-с.

Когда мы прибыли на место и определились с возможным местом укрытия боевиков, то сразу стало ясно, что дюжины жандармов для оцепления этого места будет явно мало. Во-первых, остатки стен по периметру здания достигали до полуметра, представляя собой идеальное укрытие, и если боевикам придет в голову отбивать атаку снаружи, то мы понесем большие потери уже на подступах, не говоря о том, чтобы взять штурмом подвал. При спуске вниз, в узком, хорошо простреливаемом пространстве, они перебьют массу людей, а если у них еще и бомба имеется, то… Во-вторых, местность вокруг была открытая и хорошо просматривалась. Правда, здесь росло много кустарника, но он уже облетел и представлял собой пучки голых ветвей, за которыми сможет спрятаться только ежик, да и то, если не будет топорщить колючки. Только одно направление давало возможность незаметно подкрасться – это был обугленный, завалившийся угол некогда сгоревшей конюшни, который находился где-то в пятидесяти шагах от развалин пожарной части. Еще пара десятков обгоревших обломков бревен и досок различной длины была раскидана по черному пепелищу. Все вместе это смотрелось как грязно-черное пятно на фоне желтой пожухлой травы.

В моем понимании, место для укрытия было выбрано Ароном крайне неудачно. Стоит открыто. Ведь выходят они когда-то наружу, пусть даже ночью. Хоть это дальняя окраина города и склады, по большей части, стоят пустые, но места здесь не безлюдные и один случайно брошенный взгляд ночного сторожа мог выдать их место укрытия.

– С транспортом постоянно перебои, потому и с подвозом товаров плохо, – пожаловался нам на здешнее запустение кладовщик Малый, но сразу добавил. – Пусть не прежние времена, но даже так работаем: днем приезжают подводы, грузят товар, развозя его по лавкам и магазинам, а ночью сторожа с колотушками обязательно обход делают.

Но не это было моим главным сомнением, а то, что за два часа светлого времени никто не смог обнаружить даже намека на люк, и это притом, что один из наблюдателей был оснащен мощным морским биноклем. Правда, остатки стен резко урезали общую картину осмотра развалин, кроме того, они были сильно замусорены принесенными ветром, жухлой листвой и сломанными ветками.

«Все равно. Что-то здесь не так».

Я поделился своими соображениями с Пашутиным, и тот со мной согласился, но в чем именно содержится подвох, не имел ни малейшего понятия.

Предложенный ротмистром прямой штурм был отброшен нами сразу, так как боевикам терять нечего, а ярости и отчаяния хоть отбавляй, к тому же они были нужны нам живыми. Только живыми. После некоторых раздумий решили дождаться сумерек, затем подползти как можно ближе и затаиться до того времени, пока цареубийцы себя не проявят, а затем попробовать их взять. Когда Пашутин остановился на этом плане, было решено вызвать подкрепление. Я не принимал участия в обсуждении планов, предоставив это дело военным, а вместо этого в который раз прокручивал полученную информацию, но что-то явно ускользало от меня, беспокоя и раздражая, как надоедливая муха. Видимо, это невольно отразилось на моем лице, поэтому первая фраза, которую сказал подошедший ко мне Пашутин, была вопросом:

– Ну, что надумал?

– Ничего, – ответил я ему. – Что-то здесь неправильно. Только что?

– Знаешь, а мне вот почему-то кажется, что их здесь нет. Или вообще никогда не было.

– Может, и так.

– Проверить все равно нужно, – он щелкнул крышкой часов. – Через полчаса окончательно стемнеет, тогда и начнем.

– Кто спорит, – согласился я с ним. – Ждать, так ждать.

– Господа хорошие, – неожиданно подал голос сторож в тулупе, – вы нас как, отпустите или нет? Нам ведь хозяин не за красивые глаза платит, а за работу.

– Ты еще поговори у меня, морда каторжная! – окрысился на него ротмистр. – Сказано: стоять! Стой! Или в каталажку хочешь?!

– Господа офицеры, будьте добры подойти ко мне, – неожиданно позвал офицеров Пашутин, а когда те приблизились, сказал: – Сейчас, пока светло, сделайте рекогносцировку местности, так как потом вам придется расставлять своих людей почти в полной темноте. И еще, господин подпоручик. Выделите десяток солдат и поставьте их парами между ближайшими к месту развалин складами, тем самым отрезая возможность прорыва и дальнейшего бегства. По два человека на пост. Пароль: сорока. Отзыв: галка.

– Сейчас этим и займусь. Только у меня есть один вопрос, господин подполковник, – поинтересовался подпоручик. – Сколько этих разбойников там может быть?

– Точно не известно. Но согласно тем данным, что нам дали: не более четырех-пяти человек. А этих, – уже негромко сказал Пашутин, обращаясь к жандарму, – вы, господин ротмистр, отправьте на склад под охраной жандарма. Пусть кладовщик работает, а сторож с ним за компанию посидит. После их отпустим. Вы свободны, господа.

– Так точно.

– Будет сделано.

Офицеры откозыряли и отправились к своим людям. Пашутин повернулся ко мне:

– Набираемся терпения и ждем.

Подполковник щелкнул крышкой часов. Жандарм, стоящий рядом с нами, сдвинул заслонку тайного фонаря и, чуть подняв его, осветил циферблат.

– Двадцать минут шестого, – тихо сказал он, затем щелкнул крышкой и спрятал часы в карман. Жандарм, бросил вопросительный взгляд на меня, а потом на Пашутина. Когда начнется? По его закостеневшему лицу было видно, что он промерз до самых пяток и сейчас мечтал только об одном, как можно быстрее оказаться дома, в тепле, с чашкой горячего чая в руке.

«Мне бы тоже хотелось…» – только я так подумал, как послышался торопливый топот сапог. Мы, все трое, повернулись на шум шагов. Подбежав, жандарм вытянулся и отрапортовал Пашутину:

– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить?!

– Давай!

– Наблюдатели доложили, что темно и они ничего не видят.

Пашутин обернулся к офицерам и сказал:

– Ротмистр, пусть ваши люди снимут шашки.

– Будет сделано, господин подполковник.

– Соблюдать тишину! Ни слова, ни звука! Еще раз напомните об этом своим людям! Теперь вам, господа офицеры! Не забывайте о том, что боевики нам нужны живыми. Что хотите, делайте, но брать живыми! С богом, господа.

Спустя минуту офицеры во главе своих людей словно растворились в темноте, а нам снова оставалось ждать. Какое-то время мы стояли и молчали, вслушиваясь в топот множества тяжелых сапог. Когда он затих, стало слышно лишь шумное дыхание да легкое топтание за нашими спинами жандарма, оставленного в качестве посыльного. Так прошло какое-то время, как вдруг раздался негромкий и неуверенный крик:

– На помощь! На помощь!

Развернувшись, мы бросились со всех ног. Спустя пару минут мы стояли у широко распахнутых дверей склада, освещаемых фонарем, висевшим на крюке, над самым входом. Именно в нем должны были находиться кладовщик со сторожем, но вместе них в круге неяркого света топтались двое испуганных солдат. Услышав топот наших ног, они, резко развернувшись, выставили штыки.

– Стой! Стоять! Пароль! – но стоило им увидеть офицера, как они сразу вытянулись во фронт, испуганно тараща глаза на подполковника.

– Чего кричали, болваны?! – сердито спросил их Пашутин.

– Я… кричал, ваше высокоблагородие, – ответил одетый в длинную не по росту шинель, совсем еще молодой солдат. – Там это… мертвяк лежит. У мешков…

Обойдя солдат, мы быстро вошли в помещение склада. В глубине на одной из опор висел второй фонарь, свет от которого давал возможность увидеть, что склад на треть был завален какими-то мешками, а перед ними лежало неподвижное тело. Подойдя к нему, я увидел жандарма, лежащего в луже крови. Наклонившись над ним, увидел, что у того разрублена голова, а рядом лежит окровавленный топор. Быстро огляделся вокруг. Никого и ничего. Ко мне подошел Пашутин. Бросив взгляд на мертвое тело, нахмурился, затем, ничего не говоря, резко развернулся и быстро зашагал обратно к двери, я вышел вслед за ним. Остановившись рядом с жандармом, который продолжал стоять около двери вместе с солдатами, приказал:

– Остаешься здесь. Никого не пускать. Вы двое! На свой пост! Живо!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – отрапортовал вытянувшийся жандарм.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – повторили за ним солдаты, а затем, сорвавшись с места, побежали на свой пост.

– Идем, Сергей! – позвал меня Пашутин и сам торопливо зашагал в темноту.

Мы шли к месту засады, вот только зачем? Только миновали помещение склада и вышли на пустошь, как услышали быстрый топот. Остановились, выжидая. Из темноты выросла фигура жандарма. Узнав нас, он вытянулся.

– Ваше высокоблагородие! Господин ротмистр прислал узнать…

– Оцепили? – резко оборвал его подполковник.

– Так точно, ваше высокоблагородие.

– Идем, проводишь.

– Слушаюсь!

Не успели мы пройти и половины пути, как вдруг темноту прорезала яркая вспышка, а затем раздался грохот. От неожиданности мы, все трое, замерли на месте, вглядываясь в темноту и пытаясь понять, что произошло. Раздавшиеся впереди крики вперемешку со стонами и выстрелами ясности не прибавили. Жандарм, шедший с нами, выхватил из кобуры револьвер и смотрел на нас в ожидании приказа. Вдруг издали раздались громкие команды подпоручика:

– Отставить! Прекратить стрельбу! Зажечь фонари!

Около десятка фонарей вспыхнули, сразу обозначив в темноте человеческие фигуры. Теперь было видно, что кто-то из них наклонился над ранеными, другие настороженно вглядывались в темноту, поводя оружием.

«Ловушка… Может, они где-то…» – мысль не успела толком созреть, как вдруг раздались выстрелы со стороны сгоревшей конюшни. Выпустив с десяток пуль в освещенных фонарями солдат и жандармов, боевики вызвали среди них панику и переполох, заставив одних бессмысленно метаться, а других залечь, вжавшись в землю или спрятавшись за остатками стен. Кто-то дико закричал от боли.

– Потушить фонари! – раздались новые приказы подпоручика. – Первое отделение ко мне! В шеренгу! Приготовиться к стрельбе в сторону сгоревшего здания!

– Ложитесь, а то они и нас заодно подстрелят, – шепнул я и сам подал пример, падая на мокрую, холодную траву, а уже в следующую секунду громыхнул нестройный залп, перекрывая отдельные револьверные выстрелы.

«И это распланированная операция. Бардак, да и…» – тут мои мысли оборвал приближающийся к нам топот ног. Их почти сразу заглушил новый винтовочный залп, но на фоне ярких вспышек на миг стали видны две бегущие на нас темные фигуры. Десять метров. Пять метров. В следующее мгновение я вскочил на ноги и нанес два молниеносных удара.

– Подпоручик, отставить стрельбу!! – закричал в темноту вскочивший на ноги Пашутин. – Оцепить…

Договорить ему не дал громкий крик одного из часовых, оставленных на складах:

– Стой! Пароль! Стрелять…

Его крик оборвал револьверный выстрел, раздавшийся у складов.

«Все-таки прорвались, суки!» – только я успел так подумать, как в том же месте ударила винтовка, а за ними раздался дикий крик смертельно раненного человека, который резко оборвался.

– Подпоручик!! Оцепить сгоревшие конюшни!! – снова закричал Пашутин.

– Я к складам, Миша.

– Иди! – бросил он мне уже на бегу. Жандарм кинулся за ним вслед. Я побежал обратно, к складам. Уже подбегая к посту, я вспомнил про пароль и закричал:

– Сорока! Сорока!

В ответ раздались совсем невоенные, сбивчивые крики часовых:

– Он здесь! Ваше благородие! Здесь он лежит!

Стрелками оказались старые знакомые, молодые парни, поднявшие шум в первый раз. Сейчас они мялись, переступая с ноги на ногу, с испуганно-несчастными лицами. Еще в первый раз я обратил внимание на то, что эти молодые парни, похоже, были только-только призваны в армию.

– Что случилось? Только кратко.

– Так это, ваше благородие, он бежит… а я ему кричу: пароль! Он стрельнул, ну а я в него… стрельнул.

– Ясно.

Подойдя к телу, лежащему навзничь, я нагнулся. Молодой мужчина, лет тридцати, с худым лицом, смотрел в темноту невидящим взглядом. На светлой рубашке, выглядывавшей из-за короткого расстегнутого полупальто, было видно большое темное пятно. В правой руке был зажат револьвер.

– Ваше благородие, я ведь по приказу… – раздался за моей спиной робкий голос солдата, который первый раз в жизни застрелил человека и теперь сильно переживал по этому поводу.

– Вы все сделали правильно. Как зовут?

– Степан… Рядовой Кувалдин, ваше благородие!

– Отметим тебя, рядовой. И твоего товарища.

– Рады стараться, ваше благородие!

– Отнесите его на склад и возвращайтесь на пост, – с этими словами я развернулся и пошел к пепелищу. Там горело множество фонарей, стонали раненые, перекликались солдаты, были слышны команды. Уже подходя, увидел, как в сторону складов пробежало несколько солдат. Возле начавшего разгораться костра я увидел три мертвых тела. Два жандарма и молодой парень с искаженным предсмертной мукой лицом. Не успел я отвести от них глаз, как услышал протяжный стон и чей-то негромкий голос произнес:

– Ваше благородие, чуточку потерпите. Сейчас дохтур придет.

Ко мне подошел Пашутин:

– Что там?

– Часовой на посту, по фамилии Кувалдин, убил боевика.

– Кувалдин. Запомню. Идем, кое-что покажу.

– Погоди, – я кивнул головой в сторону снова прозвучавшего стона. – Ротмистр?

– Он. Дурак. Вместо того чтобы выжидать, решил героя изобразить, ну и полез с двумя жандармами искать ход в подвал. Вот и нарвался на бомбу. Хитро придумали, сволочи. Бомба рванет, суматоха начнется, а они тем временем в бега подадутся.

– Жить будет?

– Не знаю. Глаз вытек, а на лице живого места нет. Ладно, пошли к их берлоге.

Мы подошли к чудом сохранившемуся углу сгоревших конюшен. Среди обломков обгоревших бревен за откинутой крышкой люка темнел провал в земле. Над ним сейчас стоял подпоручик в окружении троих солдат, державших на вытянутых руках фонари, и вглядывался в темноту.

– Ну и что там? – спросил я, подходя к офицеру.

Тот выпрямился, затем повернулся ко мне:

– Считаю, что нужно вызвать саперов. Один раз рвануло, так и второй раз рвануть сможет.

– Осторожность не повредит, – согласился я с ним, затем отошел в сторону. Ко мне подошел подполковник. Даже слабого света хватало, чтобы увидеть злость и неудовольствие на его лице. Погибли люди. Есть раненые. Пусть даже в этом больше вина ротмистра, но ответственности с Пашутина, как старшего, никто не снимал. К тому же было видно, что он сердцем переживает за гибель людей.

– Есть еще раненые? – спросил я его и тут же увидел, как Пашутин нахмурился.

– Два солдата и жандарм. Осколочные ранения и пуля в плече.

– Так мы всех взяли?

– А я знаю?! – зло буркнул в ответ подполковник. – Два трупа. Двоих ты ранил. Допросим их – будем знать.

– И чего мы ждем?

– Когда их в чувство приведут.

Несколько минут мы простояли в ожидании, пока двое жандармов не притащили одного из пленных боевиков.

– Очнулся? – спросил одного из конвоиров подполковник.

– Так точно, ваше высокоблагородие! Даже дергаться пытался!

Я вгляделся в его лицо, и оно мне почему-то показалось знакомым. Не выдержав моего взгляда, боевик отвернулся и стал смотреть куда-то за мое плечо.

– Дайте сюда фонарь, – попросил я.

Пашутин посмотрел на меня, но ничего не сказал. Подошел солдат с фонарем.

– Свети ему в лицо!

Минуты мне хватило, чтобы разгадать загадку, и я довольно усмехнулся.

– Похоже, одну… нет, даже две загадки я решил.

– Может, в таком случае поделишься? – спросил меня все еще недовольным голосом Пашутин. Правда, сейчас в нем немало было и любопытства. Услышав мои слова, к нам подошел подпоручик и вежливо спросил:

– Я не буду лишним, господа?

– Тут нет никакой тайны. Вы слышали, что на складе убили жандарма?

– Да. Краем уха. И что сторож сбежал, тоже слышал.

– Этот парень, что стоит перед вами, прямой родственник сторожа по фамилии Пешков. Он был глазами, а заодно охраной этих уголовников. Посматривал по сторонам: нет ли кругом подозрительных людей. Еду приносил, газеты, рассказывал о том, что делается в городе. Думаю, это он в свое время нашел подвал, после чего сообщил о нем своему родственнику, а тот, я так понимаю, рассказал Арону. Так и появилось у них тайное место. За это сторож имел хорошие деньги и не интересовался их делами, пока здесь не появились мы. Стоило ему узнать, что те не просто грабители, а цареубийцы, сразу сообразил, что ему теперь прямая дорога на виселицу. Терять ему было нечего, и он пошел на убийство. Кладовщик, мне так думается, просто испугался и сбежал. Пока это все.

Пашутин, до этого стоящий в стороне и внимательно меня слушавший, сделал несколько быстрых шагов к боевику и какое-то время зло и цепко смотрел тому прямо в лицо.

– Ты Пешков?! Отвечай!

– Убью, сволочь полицейская!! – Лицо боевика исказилось в дикой злобе, и он рванулся из рук жандармов, но те, сноровисто заломив ему руки, заставили опуститься на колени.

– Загрызу!! Горло порву!! – продолжал орать и рваться из рук конвоиров Пешков.

Подполковник, не обращая внимания на дикие вопли, с брезгливостью провел перчатками, которые держал в руке, по гладко выбритой щеке и подбородку.

– Оплевал, мерзавец, – пожаловался он, потом повернулся к разгоревшемуся костру, вокруг которого начали собираться солдаты и жандармы, и крикнул: – Унтер-офицер Муховец, ко мне!

Когда жандарм вытянулся перед ним, подполковник сказал:

– Поедешь в управление с моим устным приказом. Передашь дежурному: срочно отыскать купца Стопкина и узнать все про сторожа Николая Пешкова и кладовщика Сидора Малого.

– Запомнил, ваше высокоблагородие! Купец Стопкин, Николай Пешков, Сидор Малой!

– Молодец. Как только у купца возьмут их адреса, пусть сразу отправят туда наряды. Брать всех! И в управление, на допрос! Вопросы есть?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Разрешите идти?!

– Иди!

Неожиданно раздался топот ног и голоса. Бросив взгляд, я увидел подходивших двух военных фельдшеров и солдат с носилками. Врачи прибыли вместе с армейским взводом, но до этого времени сидели в санитарной карете, стоявшей за складами. Пашутин с минуту смотрел, как врачи осматривают раненых, потом сказал жандармам, держащим боевика:

– Этого увести. Глаз с него не спускать. И давайте следующего.

Когда жандармы поставили перед Пашутиным второго боевика, тот оглядел нас и криво усмехнулся. Расстегнутая теплая куртка, из-под которой виднелась синяя косоворотка, широкие штаны, заправленные в сапоги. Обычное лицо. Русые волосы. Стандартный вид рабочего с окраины. Вот только взгляд у него был, как у матерого волка, злобный, тяжелый, кровожадный.

– Ты Арон?

Ответом было презрительное молчание.

– Отпустите его, – обратился я к его конвоирам.

– Так он буйный, ваше благородие, – предупредил меня один из них.

– Не волнуйтесь. Был буйный, станет тихим.

Шагнув, я встал напротив него. Жандармы, отпустив пленника, отступили на шаг.

– Мне вот что интересно, Арон. Почему ты сам не пошел убивать, а других направил? Испугался?

– Я не боюсь ни смерти, ни вас, царские прихвостни!

– Поэтому ты весь из себя такой храбрый стоишь здесь, а твоих приятелей уже закопали.

Честно говоря, я его специально провоцировал на драку. Мне очень хотелось получить хоть какое-то моральное удовлетворение за напряженное ожидание всех этих дней, за томительное блуждание в потемках и поиск еле видимых ниточек, которые могли привести к преступникам. У меня не было таланта гениального сыщика, не было планов или идей, так же как и озарений. Выжидать – это все что мне оставалось, но это было очень тяжело. Теперь мне надо было получить свое – избить его так, чтобы он катался по земле и выл от боли, но стоило мне шагнуть к нему, как он это понял и, перестав корчить из себя героя, испугавшись, быстро отступил назад, спрятавшись за спинами конвоиров. Пашутин это тоже заметил, поэтому предостерегающе крикнул:

– Сергей! Не надо!

Внутри меня в последний раз вспыхнула и погасла холодная ярость и сразу навалилась усталость.

– Я поеду домой.

– Погоди. Вместе поедем, – сказал Пашутин, после чего стал отдавать команды: – Унтер-офицер Бабахин! Этих двух бандитов под усиленным конвоем доставить в жандармское управление! Головой за них отвечаете! Подпоручик! Организовать охрану подвала до прихода саперов и следователя! Затем все изъятое доставить в управление!

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Будет исполнено, господин подполковник!

Разбудила меня трель дверного звонка. Я чертыхнулся, встал, набросил халат и пошел открывать дверь, а по пути глянул на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали пять минут седьмого. На пороге, в чем у меня не было сомнений, стоял Пашутин. Он был небрит, глаза запали. Спрашивать о его виде не стал, так как знал, что подполковник эту ночь провел в жандармском управлении.

– Ну что?

– А ничего! – зло и резко ответил он мне. – Ничего не сказали!

– Погоди! Как…

– Дай пройти, или ты собрался меня на пороге держать! – Он был зол и не сдерживал себя. Я посторонился, пропуская подполковника в прихожую. Закрыв дверь, я спросил:

– Есть будешь?

– Еще как! У Сашки Мартынова кроме чая и коньяка ничего нет!

Мы вошли в комнату. Я внимательно посмотрел на него. Пашутин нахмурился под моим взглядом, потом отрицательно покачал головой и нехотя произнес:

– Нет и не было никакой связи у Арона с какими-либо жандармами, хотя спрашивали их… в достаточной степени профессионально. План, оружие и деньги на подготовку они получили из своего центра.

– Какого центра?!

– Мне бы тоже хотелось это знать! Сегодня ночью прошлись по трем адресам, что из них вытрясли. И что? Хозяева божатся, что, дескать, сдавали комнаты чужим людям, но те сейчас съехали. А! Проклятье! Все впустую!

– Ладно, не переживай. Садись, сейчас принесу тебе чего-нибудь перекусить.

– Насиделся уже! – недовольно буркнул он и отправился вслед за мной на кухню, рассказывая о том, что удалось узнать во время проведенного следствия.

– Знаешь, что меня сильно удивило: оружие у наших революционеров, на удивление, отменным оказалось. У городового такое не отнимешь и даже на обычном армейском складе не найдешь. Представь себе: новенькие немецкие маузеры и бельгийские браунинги, а к ним приличный запас патронов. Кстати, в подвале были обнаружены деньги, тридцать две тысячи рублей, а к ним, в тайничке под лестницей, был найден мешочек с тремя десятками золотых монет. Как тебе такой поворот, Сергей?

– Интересно, конечно, но не в этом суть. Их хозяев мы так и не нашли. Это очень плохо, Миша.

– Какой-никакой, а результат есть. Бандитов все же взяли. Да-с. Вот только, что мы с Мерзлякиным делать будем? Ему на виселицу не резон идти, да и человек он опытный. Упрется на допросах: дескать, ни к чему непричастный, а ротмистр Неволяев, подлый человек, хочет меня оболгать. С Бурлаком он вообще никаких дел не имел. Вот и попробуй, докажи обратное!

– Придется мне с ним лично поговорить. Другого выхода пока не вижу.

– Это не выход, Сергей. Видел я, как ты вчера смотрел на Арона. Готов был его с грязью смешать! Нет! Тут надо думать. Крепко думать! Вот только, чем его можно запугать, чтобы он дал показания?!

– Запугать? Да виселицей. Каждый человек смерти боится, так что… Хм. Интересная мысль. Знаешь…

Не успел я договорить, как затрезвонил телефон. Звонил Мартынов. Он сообщил, что Мерзлякин срочно выправил себе отпуск по состоянию здоровья.

– То есть решил удрать, – подытожил я его слова. – Когда он собирается в этот самый отпуск?

– Через два дня. Предваряя ваш вопрос, скажу: направление его на лечение подлинное. Камни в почках, сердце, язва. Так что…

– Спасибо, Александр Павлович.

Мартынов явно хотел услышать от меня не эти слова и, видно, поэтому некоторое время выжидал, что я еще что-нибудь ему скажу, но не дождался.

– До свидания, Сергей Александрович.

Голос у него был расстроенный. След, ведущий от Арона к заговорщикам, на который возлагалось столько надежд, оказался ложным. Он, как и мы, знал, что заговорщики, а это вполне возможно, могут прямо сейчас готовить новую акцию. И для разнообразия начать с генерала.

– До свидания, Александр Павлович.

Повесив трубку, я сел за стол.

– Что нового тебе сказал Мартынов?

– Мерзлякин уходит в отпуск по здоровью. Через два дня.

– Сбежать задумал, мерзавец! Так что ты там хотел сказать?

– У тебя случайно нет знакомой старушки по имени Смерть? Она любит гулять в саване, с косой на плече.

Таких больших и удивленных глаз у Пашутина мне еще не доводилось видеть.

Если раньше Мерзлякин старался поддерживать физическую форму и по возможности шел домой пешком, то последние три недели он ездил только на извозчике, причем с револьвером в кармане. Зачем он перекладывал каждый раз револьвер в карман шинели, а затем всю дорогу сжимал потной ладонью рукоять оружия, он и сам не знал, так как не собирался отстреливаться и уж, тем более, кончать жизнь самоубийством при аресте. Просто в какой-то момент он решил, что так ему будет спокойнее, но уже в следующую минуту понял, что это ничего не дает, а привычка все равно осталась. Кроме этого, за определенную мзду он договорился с местным приставом, и теперь днем и ночью перед воротами дома, где снимал квартиру подполковник, дежурили городовые.

С того момента, как он узнал о провале покушения на царя, в нем поселился страх. Бессонные ночи сменялись кошмарными снами, выматывающими душу, натянутые до предела нервы заставляли вздрагивать его каждый раз, когда начинали резко и громко стучать в дверь его кабинета. Временами страх срывался с поводка, и тогда он начинал видеть в сослуживцах или в прохожих на улице агентов, готовых его схватить и арестовать. Все чаще ему снился безликий палач, надевающий ему веревку на шею, которая сама собой начинала сжиматься, и тогда он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Раньше он с равнодушием относился к погоде, а сейчас нависшие над головой сизые тучи его угнетали, усиливая тем самым его внутреннюю тревогу. Все это вместе давило на него, натягивая до предела нервы, не давая нормально жить, поэтому он все чаще стал прикладываться к бутылке, стараясь заглушить алкоголем растущую внутри него тревогу. Он не мог не видеть, что находится на подозрении, но при этом знал, что против него ничего нет, кроме тех показаний, что даст ротмистр. Но они голословны. Нет ни конкретных улик, ни обличающих документов. С другой стороны, он знал методику допросов… Именно поэтому он выбил себе отпуск по состоянию здоровья. Сначала поедет в Финляндию, на молоко и творог, как предписал ему его врач, а затем, через пару дней, тайный переход в Швецию – и прощай, Россия!

По окончании рабочего дня он только начал собираться домой, как вдруг раздался неожиданный звонок: его срочно хотели видеть в кабинете генерал-майора Мартынова. Силы хватило, чтобы ответить адъютанту: «Буду!» – и положить трубку. Страх, который он держал на поводке, сорвался и теперь рвал его мысли, туманя мозг. Его вызвали, чтобы арестовать! Подстегнутый страхом инстинкт самосохранения заорал во все горло: «Бежать! Надо бежать!»

С большим трудом подполковнику удалось взять себя в руки. Он был готов к самому худшему исходу, но оказалось, что от него требуется написание служебной характеристики на его сотрудника, ротмистра Неволяева. Генерал хотел получить ее к десяти часам утра. Выйдя из кабинета Мартынова, он даже не шел, а брел, потому что внутри у него все дрожало, а ноги подкашивались от внезапно накатившей слабости. Он уже знал об аресте Арона, и вот теперь взялись за ротмистра. Теперь Мерзлякин не сомневался, что следующим возьмут его, после того, как расколят ротмистра. Что делать?! Бежать прямо сейчас?! Мерзлякин растерялся и просто не знал, что ему делать. Добравшись до кабинета, он вытянул полный стакан водки и спустя какое-то время сумел взять себя в руки.

«Что они могут мне предъявить? Да ничего! Никаких бумаг, связывающих меня с Ароном, нет. Бурлак – покойник. Показания Неволяева? Так он оговорить меня решил, шельма! Буду стоять на своем – ничего мне не будет!» – но его уверенность, как новогодняя петарда, вспыхнула и сразу пропала. Вернулся страх. Дело близилось к развязке, и подполковник не мог этого не видеть.

«Если я на подозрении, а оно, скорее всего, так и есть, то мне скоро конец. Господи! Зачем я только связался с этими заговорщиками?! Все жадность проклятая!»

Домой он ехал, несмотря на влитый в себя второй стакан водки, совершенно упавший духом. Пальцы с силой сжимали рубчатую рукоять нагана.

«Завтра меня арестуют. Господи, помоги мне! Все эти клятые деньги на храмы пущу, только заслони меня, Господи, от врагов моих!»

Пролетка вынырнула из-за угла дома и остановилась у ворот. Увидев его, городовой взял под козырек. Жандарм, расплатившись с извозчиком, как-то неуверенно ступил на тротуар. Быстро оглядевшись по сторонам, Мерзлякин сразу приметил на противоположной стороне улицы идущую парочку: студента в зеленоватой шинели путей сообщения с громко хихикающей девицей. С противоположной стороны, приближаясь к нему, торопливо шел невысокий, плотный господин в черной шляпе и таком же пальто. Мерзлякину не понравилось выражение его лица – злое и напряженное.

«Агент? Не по мою ли душу? Только почему один?!» – и рука подполковника сама по себе нырнула в карман за оружием.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – неожиданно рявкнул городовой, очевидно считая, что тот полез в карман за вознаграждением.

Жандарм вздрогнул и невольно повернулся к нему, а уже в следующее мгновение, как гром среди ясного неба, ударил выстрел, за ним другой. Мерзлякин только начал разворачиваться на звуки, как краем глаза увидел, что городовой, схватившись за грудь, захрипел и стал валиться на землю. Обуявший его страх толкнул подполковника в спину, и он, вжав голову в плечи и забыв про револьвер, со всех ног кинулся к дому. Следом ударил третий выстрел. Ему даже показалось, что пуля просвистела рядом с головой. Вдруг дико закричал дворник. Его крик словно толкнул в спину Мерзлякина, ускоряя его бег. Он уже ничего не соображал, так как страх съел его заживо, превратив в загнанное животное, которое сейчас инстинктивно стремилось укрыться в своей норе. Вбежав в дом, с трудом, трясущимися руками, открыл дверь съемной квартиры, затем, захлопнув ее, щелкнул замком и засовом, после чего замер у двери, прислушиваясь. Прошла одна томительная минута, затем другая…

«Жив! Живой! Господи! Я жив!»

Затем, словно очнувшись, кинулся к телефону, но тот не работал. Новая волна страха обволокла его сердце, превратив его в липкий и холодный трясущийся комок. Жандарм, закрыв на ключ дверь кабинета, отодвинул кресло к стене так, чтобы можно было следить за окном и дверью, уселся с револьвером в руке. Около часа, сжигаемый страхом, он ожидал появления убийц. Даже когда появилась полиция и на улице собралась любопытная толпа, он все медлил, спрашивал, уточнял через дверь у полицейских, боясь покинуть безопасное место. По дороге в жандармское управление его неожиданно начало трясти. Кружилась голова, в висках стучали маленькие, надоедливые молоточки. По прибытии, увидев, в каком он состоянии, ему сначала пригласили врача, который, осмотрев его, заставил проглотить пару порошков, а затем категорически потребовал для подполковника как минимум час для отдыха. Вернувшись в свой кабинет и чувствуя себя в относительной безопасности, Мерзлякин сумел, наконец, справиться со страхом и начал думать.

«Это заговорщики! Мерзавцы! Сволочи! Больше некому! Узнали об аресте Неволяева и моем вызове в кабинет вице-директора полиции, после чего решили убить!»

Все было настолько очевидно, что подполковник даже не стал рассматривать другие причины. Они его приговорили к смерти, но он не хочет умирать! Не хочет! Только что улегшийся страх снова поднялся из глубины души, но теперь у подполковника уже не было сил его усмирить.

«Это конец! Господи! Я не хочу умирать! Господи, пожалей меня! Господи Иисусе Христе, помоги грешному рабу Андрею справиться с жизнью тяжелой, душа моя стонет, душа моя грешная помощи просит. Помоги мне, Отец мой Небесный, дай силы мне…» – Мерзлякин только начал исступленно молиться, как вдруг неожиданно дверь без стука распахнулась и в кабинет вошел подполковник Пашутин, а за ним Богуславский. При виде их его сердце словно оборвалось, а в голове образовалась пустота. Жандарм замер, следя за ними взглядом, словно кролик перед удавом. Разведчик, подойдя к столу, за которым сидел Мерзлякин, остался стоять, а Богуславский сел на стул для посетителей.

– Издалека разговор заводить не буду, да и незачем. Просто расскажите нам все.

Слова Пашутина не давали выбора, но и умирать он не хотел. Подсознательное желание жить заставляло лихорадочно кружить его мысли, ища выход из тупика, в который он себя загнал.

«Рассказать? Тем самым подписать себе смертный приговор? Нет. Нет! Надо было сразу уезжать! Сразу! Плюнуть на все! Дурак! Денег захотелось! Вот тебе! Получил. Все сполна получил! Как быть?! Жить… А если рассказать?! Вдруг помилуют?!»

Неожиданно хаос в его голове был оборван словами Богуславского:

– Поздно призадумались о своей судьбе, Мерзлякин. Говорите. Мы слушаем.

– Сейчас. Одну минуту. Соберусь с мыслями.

Неожиданно он снова почувствовал себя плохо. Заломило нещадно затылок. Боль накладывалась на боль, в глазах замельтешило, в висках застучали молоточки.

– Мне дурно. Стакан воды, господа. Пожалуйста.

Выпитый жадными глотками стакан воды, словно какое-то чудодейственное лекарство, как-то странно обновил его сознание. Мысли сразу перестали метаться в голове, будто стая вспугнутых ворон, а потекли вяло и равнодушно. Он словно разом осознал бесполезность своего сопротивления, отдав себя на милость врагу. Жизнь в одно мгновение поменяла свои яркие краски на скучный и серый цвет, но при этом пришло какое-то удовлетворенное спокойствие. Словно он достиг какого-то конца и больше ему не надо ни суетиться, ни нервничать, ни испытывать мучительные приступы страха. Даже появилось желание выговориться, рассказать о том, что терзало его душу все последние недели.

– Ну, вы и выдумщики! – этим восклицанием подполковник Пашутин подвел итог исповеди бывшего подполковника особого корпуса жандармов. Вызванная охрана обыскала уже бывшего подполковника, после чего увела к следователю на допрос. Стоило за ними закрыться двери, как на лице Пашутина расцвела довольная улыбка.

– Ну, ты, Сергей… Знаешь, слов не нахожу! Мне бы и в голову не пришло такое придумать! А как сцену разыграли, мерзавцы! Подлый злодей с пистолетом, умирающий городовой! И ведь без единой репетиции!

– Мне особенно понравилась смерть городового! Как актера звать? Данила…

– Данила Шумский. Хороший актер, вот только пьет много, собака! Его поэтому на вторых ролях и держат. Гришка Саватеев тоже хорош! Убийца в черном пальто! Кстати, помимо гонорара мы им обещали ресторан и непременно с водочкой. Помнишь?

– Да помню я, помню, а теперь идем к Мартынову, он нас там уже заждался.

Еще спустя полчаса генералу принесли подписанные Мерзлякиным показания. После короткого совещания сразу были отправлены две группы жандармов с жесточайшим приказом взять тихо и без шума генерал-майора Обнина и заместителя начальника управления тылового снабжения, генерал-майора Старицкого. Стоило командирам групп узнать, кого им придется задержать, на их лицах появилось выражение крайнего удивления, правда, при этом все свои мысли они оставили при себе. Спустя полтора часа оба заговорщика были доставлены в главное управление жандармерии, а на их квартирах были оставлены люди, чтобы исключить любую утечку информации. С задержанными сразу принялись работать самые опытные следователи управления.

В кабинете Мартынова царило тревожное ожидание. Говорить не хотелось, только перебрасывались отдельными ничего незначащими словами и пили крепкий чай с лимоном. Так продолжалось до того момента, как открылась дверь и на пороге показался растерянный адъютант:

– Господин генерал, там к вам… гм… рвется следователь, поручик Валерьянов. Причем ничего не хочет объяснить.

– Рвется?! Пусти его!

В кабинет торопливо вошел следователь. Он был бледен и до предела напряжен.

– Господин генерал-майор! В ходе допроса были получены мною от генерал-адъютанта Обнина Ильи Давыдовича… вот эти показания, – тут его голос дрогнул. – Прошу прочесть их.

Мартынов взял листы, пробежал их глазами, потом негромко сказал:

– Об этом никому ни слова, поручик, иначе горько пожалеете. Из управления не уезжать. Вы меня поняли?!

– Так точно, господин генерал-майор!

– Можете идти.

Когда за офицером закрылась дверь, Мартынов, ничего не говоря, протянул мне листы допроса. Прочитав, в свою очередь, я отдал их Пашутину.

– Не ожидал, честно говоря, господа, такого богатого улова. Думал, рыбка будет куда… мельче. Тут только одних генералов одиннадцать человек, – и подполковник постучал согнутыми пальцами по лежащим на столе листам допроса. – Военное министерство, Генштаб, Ставка.

– Сергей Александрович, теперь дело за вами, – обратился ко мне Мартынов.

– Езжай, Сережа, – поддержал его Пашутин. – Время не ждет.

Время приближалось к полуночи, но, несмотря на поздний час, я настоял на том, чтобы обо мне прямо сейчас сообщили государю. Тот, похоже, еще не ложился, потому что уже через двадцать минут принял меня.

– Что случилось? – спросил меня встревоженно царь.

Вместо ответа я, молча, протянул ему показания Обнина и Мерзлякина. Пробежав мельком первую страницу, он поднял голову, и я увидел его ошеломленное лицо:

– Что это?!

– Письменные показания вашего, наверно, уже бывшего, генерал-адъютанта, ваше императорское величество.

Какое-то время император смотрел на меня растерянным взглядом, потом снова принялся читать, с первой строчки. Закончив чтение, он выкурил подряд две папиросы и снова пробежался глазами по записям. Было видно, что он все еще не мог поверить. Не глядя на меня, вызвал дежурного офицера и приказал, чтобы к нему из жандармского управления тотчас доставили Обнина.

С ним он разговаривал наедине, и только после того, когда бывшего генерал-адъютанта увели, меня снова пригласили в кабинет. Государь, до крайности взволнованный, не мог усидеть на месте и сейчас непрерывно ходил по кабинету взад-вперед, пока наконец вдруг не остановился передо мной и не спросил растерянно:

– Что делать?

– Арестовывать, допрашивать и вешать…

Императора прямо передернуло от моей прямоты.

– Другого пути у вас нет, ваше императорское величество. Помилуете их – им на смену придут другие, которые примут ваше великодушие за слабость.

– Сергей Александрович, мне известно, насколько вы жесткий и сильный человек, что вы не боитесь крови, но жизнь человека священна. Так завещал нам Господь, поэтому я хочу, чтобы следствие велось беспристрастно, а к людям, чьи фамилии находятся в этом списке, необходимо с должным уважением отнестись. И еще. Вы с подполковником Пашутиным проведете только предварительное следствие, после чего это дело перейдет в руки прокуроров и судей. Соответствующие распоряжения о ваших полномочиях вы получите в канцелярии. Теперь я хочу остаться один. Ступайте, Сергей Александрович.

Ночь и все утро шли аресты, правда, не обошлось и без промахов. В Петербурге и в Ставке двое заговорщиков сумели застрелиться из-за элементарного почтения офицеров к их высоким чинам и должностям, четверо, как оказалось, еще ранее отъехали за границу. Одновременно с арестами начали проходить тщательные обыски рабочих кабинетов, квартир, домов и дач заговорщиков в поисках бумаг, доказательств и свидетельств их причастности к заговору. Были допрошены близкие, прислуга, коллеги по работе. Внезапность и одновременный арест изменников скоро дали свои плоды. Были выданы арестные листы еще на трех заговорщиков, ранее нам неизвестных. Все это время мы с Пашутиным спали и ели урывками, но именно благодаря нашей оперативности уже через трое суток я смог привезти императору не только часть уличающих заговорщиков показаний, но даже некоторые из документов тайного общества, именуемого ими «Защитник отечества». Самой главной уликой среди них стали бумаги, изобличающие связи посольств Франции и Англии с тайным обществом. Император, осунувшийся за эти дни, просмотрел все это, затем брезгливо отодвинул папку с бумагами от себя. Закурил и, не глядя на меня, спросил:

– Все у вас?

Вместо ответа я протянул ему два листа бумаги со списком лиц, сочувствующих заговорщикам. Пятьдесят три фамилии. Царь взял его с той же брезгливой миной на лице и стал читать:

– Полковник гвардии. Ротмистр. Генерал. Чиновник Министерства иностранных дел. Камергер. Князь. Полковник-интендант, – не досмотрев до конца список, он поднял на меня глаза. – Это тоже заговорщики?

– Они знали о существовании заговора, ваше императорское величество.

– Вы их тоже предлагаете повесить? – со злым сарказмом поинтересовался у меня государь.

– Нет, так как их прямая вина не может быть доказана, но, тем не менее, меры в их отношении необходимо принять.

Император покачал головой. Своим жестом он как бы подчеркивал свое сомнение в правильности моих слов.

– Среди них есть носители известных аристократических фамилий, которые стоят у трона Романовых две сотни лет, и мне сомнительно, что они способны на предательство!

«Причем здесь это? – недовольно подумал я. – Суть в их предательстве, пусть даже не прямом, а не в родовитости. Разве это не очевидно?»

Император с явным недовольством посмотрел на меня и медленно произнес:

– Нельзя осуждать людей только за неосторожно высказанные слова!

– Вы забываете, ваше императорское величество, что целью заговорщиков было убийство лично вас, а значит, они были соучастниками этого преступления. Как это ни назови, но это то же самое предательство.

– Вы хотите, чтобы в отношении этих людей началось расследование?

– Хотелось бы, но вы ведь не разрешите?

– Нет! – излишне резко ответил на мой вопрос император. – Если у вас есть что сказать – говорите!

– Во власти таким людям не место!

Император обреченно вздохнул и сказал:

– Говорите. Я слушаю.

После того, как я поведал государю о своем плане, он какое-то время обдумывал мою мысль, но потом, явно нехотя, дал свое согласие.

Спустя несколько дней пятьдесят три человека были собраны в зале Главного жандармского управления. Из них было только шесть женщин, остальные представляли мужскую половину человечества. Я подозревал, что многие перед этим успели попрощаться с семьей и родственниками, а кое-кто из них, не ограничившись этим, вполне возможно, даже составил завещание. Когда они входили в зал, то, встретившись со знакомым, здоровались друг с другом тихо и осторожно, словно повстречались на похоронах, а на других, незнакомых им людей бросали исподтишка взгляды, а если случайно встречались с ними глазами, то сразу их отводили. Страх и напряжение просто витали в воздухе. Наконец, спустя двадцать минут, полных тревожного ожидания, двери открылись, и в зал вошел генерал Мартынов с папкой в руке. Вместе с ним зашли два жандармских офицера, которые закрыли дверь и с самым мрачным видом встали по ее бокам. Тревожная атмосфера сгустилась до предела. Генерал вышел к небольшой трибуне. Положил на нее папку, потом ее открыл. Поднял глаза, оглядел суровым взглядом присутствующих.

– Не буду затягивать наш с вами разговор, хотя бы потому, что он мне весьма неприятен, поэтому просто зачту выдержки из показаний изменников, которые непосредственно касаются присутствующих здесь лиц. Итак, начнем!

Следующий час он читал выдержки с указаниями фамилий, места действия и сути разговора, который тогда велся между заговорщиками и лицами, присутствующими сейчас в зале. В зале стояла гробовая тишина, только изредка с легким шорохом поднималась чья-то рука с платком, чтобы вытереть со лба пот. Закончив читать, Мартынов минуту оглядывал зал, а потом громко спросил:

– Вы ничего не хотите сказать, господа?!

– Это все пустые слова! У вас нет доказательств! – раздался голос полковника гвардии.

– Какие вам еще нужны доказательства?! – громко спросил его Мартынов.

– Что вам непонятно?! Все это только ваши слова! Слова! И не более того!

В зале поднялся легкий шум, но не в поддержку полковника, а наоборот, это было недовольство людей, которые предпочитали не накалять обстановку, но гвардеец, судя по его ухмыляющейся физиономии, похоже, считал себя героем, который сумел поставить на место жандармского генерала. Мартынов только усмехнулся на столь агрессивное выступление гвардейца, после чего четко и громко сказал:

– Да, вы не можете быть привлечены к ответственности по законам Российской империи, но как приспешники заговорщиков все вы уже завтра будете смещены с должностей или отправлены в отставку без права когда-либо продолжать службу в армии или государственных учреждениях. Все вы будете уволены без пенсии и почета! Кроме этого, на всех вас заведены отдельные дела, и теперь ваши фамилии будут храниться в нашей картотеке.

– Это неслыханно! Это произвол! Над нами будет надзор?! Я буду жаловаться государю! – раздались в зале негодующие крики отдельных лиц, но большая часть присутствующих предпочла молчать.

– Как вам будет угодно, господа! – тут Мартынов поднял руку, привлекая внимание. – Теперь последнее, что мне хотелось вам сказать! Его императорское величество великодушно предоставил вам шанс! Второго у вас не будет! Следующий раз, когда вы окажетесь в этом здании по подобному поводу, то выйдете отсюда только под конвоем! Советую хорошо подумать над моими словами, господа!

После этих слов, при полной тишине, не прощаясь, он вышел из зала.

Мрачно-брезгливое выражение не сходило с лица Николая II уже более получаса, пока он читал заключительный отчет. Закончив чтение, он закурил. Папиросы ему хватило на пять хороших затяжек, после чего та оказалась в пепельнице. Взяв новую папиросу, закурил, пару раз затянулся, затем стряхнул пепел и только тогда начал говорить:

– Как же так, Сергей Александрович? Ведь эти люди изменили своей присяге, которую давали государю и России. Их ведь не обходили ни чинами, ни наградами… Личная неприязнь? Не понимаю! И все тут!

Император ткнул погасшей папиросой в пепельницу, резко вскочил и, обойдя стол, стал ходить туда-сюда по кабинету. Так продолжалось несколько минут, пока он вдруг не остановился напротив меня:

– А ваши сны-видения?! Почему они не предупредили вас?!

– Я вам и раньше говорил, ваше императорское величество, не зная конкретных людей, трудно понять их действия.

– Значит, вы что-то такое видели, но понять не смогли. Да-да, помню. Вы мне говорили об этом, – государь отошел к окну, бросил взгляд, потом снова повернулся ко мне. – Как сейчас ваши видения? Посещают?

– Нет, ваше императорское величество.

– Хотелось бы понять: это плохой или хороший знак?

– Для меня хороший знак, ваше императорское величество. Устал я уже от этих кошмаров, – снова соврал я.

– Понимаю. Ох, как хорошо понимаю, потому что вот это сродни вашим кошмарам! – и император показал рукой в сторону папки, лежащей на его столе. – Надо что-то решать, но что?!

– Если вы хотите знать мое личное мнение, то надо придать этому делу широкую огласку. Пусть народ увидит, что закон един для всех, ваше императорское величество! Пусть их судят всех вместе. Заговорщиков и боевиков группы Арона.

– Полагаете, что их всех надо приговорить к смертной казни?

– У меня к убийцам и предателям пощады нет, но вы, ваше императорское величество, последняя инстанция, которая вправе решать: жить им или умереть.

– Да, это так. Мне решать, – император помолчал. – Только вы не представляете себе, Сергей Александрович, как трудно осудить на смерть людей, особенно тех, кого, как мне казалось, я хорошо знал.

Спустя месяц после этого разговора состоялся суд и был оглашен приговор, подобного которому давным-давно не случалось в Российской империи. Двадцать семь человек были признаны судом виновными «в приготовлении, по соглашению между собою, к посягательству на жизнь священной особы государя-императора», за что и приговорены к смертной казни через повешение.

Царь, которого сами царедворцы считали слабым и безвольным монархом, вдруг неожиданно предстал перед ними совсем другим человеком, волевым и жестким. Ни прошения о смягчении приговора с перечнем заслуг перед отечеством, ни слезные просьбы близких и родственников, ни знатность и деньги – все, что раньше действовало, помогая избегать наказания, теперь не дало никакого эффекта.

Если простой народ просто ликовал, окончательно уверовав в справедливость царя-батюшки, то генералитет, царедворцы и аристократия, до этого считавшие себя в неприкосновенности, поняли, что жестокость приговора является для них своеобразным предостережением. В кулуарах поговаривали, что императора о смягчении наказания просили лично кое-кто из великих князей, но и тем наотрез было отказано. Где прежняя мягкость царя? Почему он позволяет управлять собой этому кровавому палачу Богуславскому? Так спрашивали друг у друга вельможи и царедворцы на великосветских визитах и приемах, но никто не знал ответа, хотя при этом многие стали осознавать, что эпоха вседозволенности уходит в прошлое.

Изменение политики царя, в свою очередь, ощутили и союзники России. Русскими послами официально были вручены ноты министрам иностранных дел Франции и Англии, в которых говорилось о грубом вмешательстве во внутренние дела суверенного государства глав дипломатических ведомств этих держав. Удар оказался серьезным и болезненным еще и оттого, что помимо документально подтвержденных показаний самих заговорщиков дали свидетельские показания три сотрудника посольств Англии и Франции, уличая своих руководителей в связи с тайной организацией. Покушение на русского царя сразу вылилось в международный скандал, который получил громадный резонанс во всем мире. Возмущенные политическим терроризмом этих стран журналисты свободных изданий Европы с удовольствием печатали статьи о ходе процесса по делу международного заговора с целью покушения на императора России, нередко приправляя их саркастическими комментариями. В ответ официальные газеты Англии и Франции писали, что Россия, прибегая к массовым казням, скатывается к временам варварства, при этом они старательно игнорировали связь иностранных дипломатов с заговором против российского императора. Их недомолвки исправили российские газеты, которые, получив негласное разрешение властей, расписали в таких мрачных красках злодейства английских и французских дипломатов, что народ, читая, только диву давался, почему тех только выслали, а не собираются вешать вместе с остальными цареубийцами. После ряда подобных статей в Министерство иностранных дел России стали поступать протесты от аналогичных ведомств союзников, в которых выражалось недовольство недружественному поведению русской прессы. Ответ не замедлил. Правда, совсем не тот, на который рассчитывали дипломаты этих стран.