Глава 42

Тимур

Вцепившись пальцами в волосы, я сижу в жестком пластиковом кресле и покачиваюсь из стороны в сторону. Мучительно долгое ожидание выматывает. По нервам – дрожь, в голове – бардак, в сердце – ноющая боль. Меня разбомбило по кускам, и я никак не могу собрать себя воедино.

Сколько я уже тут? Не знаю. Может, минут десять. А, может, больше часа сижу. Ощущение времени напрочь отсутствует. Да и окружающая реальность кажется какой-то смазанной. Я ни черта не различаю. Ни лиц людей, ни их голосов.

Диляра оказалась права, у Леры случился приступ гипогликемической комы. Насколько я понял, это такое состояние, когда уровень глюкозы в крови резко падает и человек теряет сознание.

В сумке Грановской обнаружились шприц-ручка и утилизированная игла, поэтому медики пришли к выводу, что Лера сделала укол инсулина, но по какой-то причине пропустила прием пищи. Либо, как вариант, ошиблась с дозировкой.

Слушая эти разговоры, я испытывал смесь ужаса и благоговейного трепета. Я плохо разбираюсь во всех этих медицинских тонкостях, но очевидно одно: каждый божий день Лера боролась за жизнь. Пристально следила за здоровьем, регулярно мерила сахар, ставила уколы. И самое поразительное, ни хрена не спекулировала этим! Не манипулировала, не требовала особого к себе отношения… Да что уж говорить, она шифровалась так, что я ни о чем подобном даже близко не догадывался.

Очуметь… До сих пор не верится.

Лера неукоснительно соблюдала дисциплину, и оттого вдвойне странно, что она попала в столь опасную ситуацию. Ошиблась с дозировкой инсулина? Блин, я в это ни за что не поверю. Человек, щелкающий задачи по матану как орешки, не смог справиться с банальной арифметикой? Нет, это звучит абсурдно. Тут точно что-то другое…

– Тимур, где она? – мысли прорезает женский возглас, полный отчаяния.

Рыдающая Елизавет сломя голову бежит по коридору. Следом за ней торопливо вышагивает отец.

– Она в палате, – вскакиваю на ноги и, не зная, куда деть трясущиеся руки, засовываю их в карманы. – Врач пока не выходил…

– Господи… Господи… – женщина прижимает ладони к лицу и шумно всхлипывает.

Растрепанная, с опухшими от слез глазами, в куртке, накинутой поверх домашнего халата – сейчас она выглядит гораздо старше своих лет.

– Успокойся, Лиз, – отец сжимает ее плечо. – Сейчас я с врачом поговорю, все узнаю.

Батя устремляется дальше по коридору, а мы с Елизаветой остаемся один на один. Она шарит по больничным стенам абсолютно невидящим взором, в котором читается панический, почти животный страх.

– Садитесь, – осторожно подталкиваю ее к пластиковым креслам.

Заторможенно кивнув, она опускается на сидение и складывает руки на коленях. Ее ладони ходят ходуном, подбородок дробно дрожит.

– С Лерой все будет хорошо, – говорю я, хотя сам ни в чем не уверен.

– Да-да, конечно, – Елизавета выдавливает вымученную улыбку. – Лерочка у меня сильная девочка. Знаешь, она с детства такой была… Упорной и очень храброй. Всегда к своим целям шла. Порой даже напролом, – короткий всхлип. – И эта болезнь… Она ее только закалила… Еще крепче сделала. Лера справится, я не сомневаюсь.

Раньше я и подумать не мог, что буду испытывать сочувствие к Елизавете. Что буду сопереживать женщине, которая пробралась в мой дом и разрушила мою семью. Но жизнь, как выяснилось, крайне непредсказуемая штука. Потому что сейчас я сижу рядом с ненавистной Елизаветой и разделяю ее боль. Как бы парадоксально это ни звучало.

– Я не знал, что у Леры диабет, – слышу свой голос как будто со стороны. – Давно она… Болеет?

– Ей поставили диагноз в конце одиннадцатого класса, – женщина шмыгает носом. – Лера просила никому не говорить. Не любит, когда ее жалеют.

– Понимаю…

– Как так вышло, Тимур? – она вскидывает на меня взгляд. – Ей резко стало плохо?

– Я не знаю, – медленно качаю головой. – Меня не было рядом…

К сожалению.

– Это так странно, – Елизавета морщится. – Лера никогда не пренебрегала своей безопасностью… Что же пошло не так в этот раз?

Я и сам готов на все лишь бы узнать ответ на этот вопрос. Не могу избавиться от ощущения, что тут есть так называемая слепая зона. Нечто важное, но скрытое от глаз.

– Лера очнулась! – взволнованный отец на всех парах несется к нам. – Мы можем зайти к ней ненадолго. Я договорился с врачом.

Елизавета подскакивает как ошпаренная. Я вместе с ней. Высокий мужчина в белом халате проводит нас по коридору и, остановившись у входа в палату, инструктирует:

– Пациентка в сознании. Состояние стабильно. Мы оставим ее под наблюдением на несколько дней, дабы убедиться, что гипогликемия не вызывала серьезных церебральных нарушений.

– А что, есть такой риск? – полошится Елизавета.

– Риск есть всегда, – сухо подтверждает врач. – Просьба не перегружать пациентку разговорами и не нервировать ее. Сейчас самое важное – это покой.

– Хорошо-хорошо, мы поняли, – торопливо вставляет отец и, распахнув дверь, пропускает Елизавету внутрь.

Потоптавшись на пороге, захожу в палату последним. Мысленно ловлю себя на том, что тяну время, отодвигая момент встречи. Не знаю, почему. Вроде хочу и вместе с тем необъяснимо страшусь посмотреть Лере в глаза. Вдруг увижу в них укор или, еще хуже, раздражение? Мол, какого черта приперся, тебя-то я точно не ждала.

Грановская выглядит бледной, болезненной, но, несомненно, живой. И меня прям как-то сразу отпускает. Будто гора с плеч. Пускай делает, что хочет: проклинает, отпускает колкости, прочь гонит… Мне плевать. Лишь бы ее здоровью больше ничего не угрожало.

Но Лере и дела до меня нет. Она сосредоточена на плачущей Елизавете, которая подлетела к ней и крепко обнимает.

– Ну ладно тебе, мам, все в порядке, – приговаривает Грановская, хотя голос у самой слабый-слабый. – Все обошлось… Успокойся, пожалуйста.

– Как же так, дочка? – женщина ласково ощупывает Лерины щеки. – Как же так получилось?

– Я вколола инсулин. Все, как обычно, – она облизывает пересохшие губы. – Сделав укол, я хотела спуститься вниз, поесть, но оказалась запертой в комнате на верхнем этаже и не смогла позвать на помощь…

– Запертой? – вмешивается отец, хмурясь.

– Да, меня закрыли, – кивает Лера. – Намеренно.

– Как это?! – возмущенно восклицает Елизавета. – Кто мог это сделать?

Повисает пауза, в течение которой мы все сгораем от нетерпения, а потом Лера произносит:

– Я думаю, это сделал Тимур.

И тут я натурально офигеваю.

Челюсть медленно отъезжает вниз.

В палате воцаряется немая сцена.

– Что?.. – с трудом ворочаю языком от шока. – Я ничего не делал…

– Может, хватит уже?! – неожиданно взрывается Грановская. Смотрит на меня злыми несчастными глазами и душу наизнанку выворачивает. – Давай положим этому конец раз и навсегда! Я не выдерживаю, видишь? – цепляет пальцами больничную сорочку. – Не могу больше с тобой тягаться! Ты победил, доволен?

– Лер… О чем ты говоришь? – хриплю задушено.

Я обескуражен. Мысли мечутся, как летучие мыши под светом прожектора.

– Ты хотел показать мне мое место? Я здесь никто, помнишь такое? – кричит с обидой. – Ты украл мои вещи из раздевалки, выставил меня посмешищем перед всем институтом, испортил отношения с Никитой… Но тебе этого мало, верно? Ты захотел меня уничтожить! Что ж, поздравляю, Тимур, тебе это почти удалось! Я чуть не умерла сегодня!

Ее обвинения, будто острый кинжал, вспарывают кожу и ранят сердце. Горький яд разливается по венам. В груди становится нестерпимо тесно. Хочется разодрать грудную клетку, чтобы избавиться от боли, но здравый смысл подсказывает, что это не поможет.

Только теперь до меня доходит, как выглядит случившееся со стороны… Лера реально думает, что это я закрыл ее в той комнате. Что намеренно причинил ей вред. Ей ведь неизвестно о переменах, произошедших в моей душе.

Мы так и не успели поговорить…

Грановской невдомек, что последний час я провел, изнывая от страха за ее жизнь. Что я, черт подери, молился за нее! В последний раз я обращался к Господу, когда умирала мама. Тогда он мне не помог. Сегодня я решил попробовать еще раз, и случилось чудо. Хотя… Может, это и не чудо вовсе. Просто у Леры изначально было больше шансов...

Тимур

– Тимур, то, что сказала Лера, правда? – Елизавета поворачивается ко мне.

– Да, – выдавливаю с трудом. – Но к сегодняшнему инциденту я не имею никакого отношения.

– Боже, какой же ты лжец, Алаев! – восклицает Грановская в сердцах. – И трус!

Из ее глаз брызгают слезы и, жалобно всхлипнув, она прячет лицо в ладонях.

Она мне не верит. Не верит ни единому моему слову.

– Дочка, не плачь! – суетится Елизавета. – Тебе нельзя нервничать!

– Пусть он уйдет! – надрывно кричит Лера. – Пусть уйдет! Пожалуйста!

Худые плечи жалобно содрогаются. Хочется протянуть руку и погладить ее по спутанным пшеничным волосам, но я понимаю, что это невозможно. Ни теперь, ни когда-либо в будущем. Между нами пролегала пропасть величиной с Марианскую впадину. И мост через нее уже не перекинешь.

С ужасом глядя на Лерину истерику, пячусь назад. Упираюсь спиной в стену. Протягиваю руку и, нащупав пальцами дверную ручку, практически вываливаюсь из палаты.

Желудок неприятно сжимается. Мутит. Дико тянет курить. Были б в кармане были сигареты, задымил бы прямо здесь. Мне срочно нужна разрядка. Иначе я просто взорвусь. Рассыплюсь на плоть и кости.

В яростном приступе безысходности ударяю кулаком в стену. Физическая боль отрезвляет и успокаивает. Снова удар. И еще один. Костяшки – в кровь, белая стена – в красно-бурых разводах.

Так-то лучше.

Тяжело дыша, меряю шагами коридор. Один, два, три, четыре, пять. Это отвлекает. Немного, но все же.

– Тимур! – резкий отклик отца сотрясает воздух.

Останавливаюсь и вскидываю глаза. Он несется на меня как бык на красную тряпку матадора: глаза налиты кровью, ноздри раздуваются. Приблизившись, старик размахивается и заряжает мне увесистую оплеуху.

– Доигрался, гаденыш! – орет, напрягая жилы. – Чуть до могилы девочку не довел!

– Это не я, – отвечаю тихо.

Внутри меня больше нет ни злобы, ни возмущения, ни даже вполне закономерной обиды за несправедливые обвинения. Ничего не бурлит и не клокочет. Гробовое безмолвие. Эмоции перегорели, превратившись в пепел.

Я опустошен. Выпотрошен до предела.

– Лера нам все рассказала про твои отвратительные выходки, – на миг отец прикрывает веки и осуждающе качает головой. – Господи… Почему мы с твоей матерью не замечали, что растим настоящего монстра?

Мы пересекаемся взглядами, и я замечаю, что гнев в его глазах потух. Там лишь чудовищная усталость и беспросветное разочарование.

Он жалеет, что дал мне жизнь. Жалеет, что я его сын.

– Не повезло тебе, пап, – усмехаюсь горько. – Сочувствую.

– Дождешься от тебя сочувствия, – не распознав моей иронии, он морщится и трет переносицу. – Значит так, пока Лера восстанавливает здоровье, в доме не появляйся. Где-то через месяц она уедет. Надеюсь, эта ситуация хоть чему-то тебя научит, и ты наконец повзрослеешь.

– Куда уедет?

– А это уже не твое дело, Тимур, – припечатывает с пренебрежением. – Все, иди отсюда. Нечего тебе здесь ошиваться. Достаточно уже натворил.

С этими словами отец разворачивается и устремляется по направлению к палате Грановской.

Несколько секунд смотрю ему вслед, а затем тоже трогаюсь с места. Понурив голову, бреду по пустому коридору больницы, миную несколько лестничных пролетов и выхожу на улицу.

Интересно, что же случилось с Лерой на самом деле? Кто закрыл ее в комнате? И главное – зачем?

Медленно перебираю в сознании детали минувшей ночи, и паззлы событий постепенно складываются в единую картинку. Твою ж мать… Ну конечно! Как я сразу не заметил столь очевидного противоречия?

Веро. Она весь вечер вела себя странно. Толкала какие-то заумные речи про отношения, потом заявила, что Лера уже ушла, хотя это было не так… Если бы я проявил чуть больше внимания, то сразу бы увидел, что поведение Ланской насквозь пропитано фальшью. На это многое указывало. Например, тот факт, что Веро первая побежала наверх, когда мы стали искать Грановскую. Должно быть, спешила замести следы своего бесчинства.

Разумеется, она не знала о проблемах Леры со здоровьем. Просто хотела «подшутить». Но это все равно ее не оправдывает!

Я жутко зол на Ланскую. Но еще больше злюсь на себя. Ведь надо быть дебилом, чтобы не понять простую истину: Веро пошла на это из-за меня.

Ее стремление вернуть наши отношениях перешло разумные границы и трансформировалось в этакую манию. Само собой, в этом есть и моя вина… Я ведь тоже хорош: не раз и не два подбрасывал дров в огонь ее одержимости. Трахался с ней. Принимал ее ласки. С рук кормил лживыми надеждами.

Неприятно, что Веро так жестко меня подставила, но, с другой стороны, в этом есть свои плюсы. Случившееся обнажило уродливое нутро моей благополучной, на первый взгляд, жизни, и я наконец достиг дна. Не только нравственного, но и социального.

Девушка, поработившая мои чувства, убеждена, что я желаю ей смерти. Родной отец жалеет, что я появился на свет.

Как видите, падать ниже мне уже некуда. Поэтому отныне существует лишь путь наверх.

Внезапно на нос приземляется что-то холодное, и, вздрогнув, я задираю голову. Аспидно-черное небо роняет воду. Ревет, вторя настроениям моего сердца. Прозрачные дождевые капли разбиваются об асфальт, превращаясь в мутные серые лужи.

Я и сам напоминаю летящую с неба каплю – меня снова и снова расшибает об землю, расщепляя на сотни осколков. Размазывает нещадно. Ни вдохнуть, не выдохнуть не получается.

Грязь повсюду: под ногами, в душе, в мыслях. Даже луна, висящая над сумрачным городом, кажется какой-то грязной. Должно быть, из-за дымки мрачных туч, что затянули высь.

– Курить есть? – спрашиваю у какого-то алкаша, примостившегося с торца автобусной остановки.

Забулдыга приподнимает сонные веки и сканирует меня оценивающим взглядом. Копошится в кармане поношенной куртки и протягивает помятую пачку. Обычно я крайне брезглив, но сегодня как-то пофиг. Вставляю дешевую сигарету меж зубов и, умудрившись прикурить от спички, затягиваюсь.

То, что нужно. Хоть и чересчур ядрено.

– Спасибо, брат, – киваю своему случайному спасителю.

Тот что-то невнятно бормочет и снова погружается в пьяную дремоту.

Докурив до фильтра, выхожу из-под козырька. Шагаю прямо под усиливающийся дождь. Буквально через минуту промокаю до нитки, но упорно продолжаю идти.

Говорят, что молодость – это самый счастливый этап. Но умалчивают о том, что он еще и самый сложный. Ты мечешься по жизни, как загнанный в клетку зверь. Путаешься в собственных желаниях и плутаешь в системе ценностей. Толком не понимаешь, почему то, что плохо в теории, хорошо на деле, и наоборот. Ты совершаешь ошибки и какого-то черта не учишься на них. Падаешь, поднимаешься, снова падаешь.

Молодость – это период, когда постепенно становится ясно, каким человеком ты будешь. Достигатором или нытиком. Победителем или размазней. Добряком или циником. Это время самоопределения и выбора. Момент, когда еще не поздно стать лучше.

Детство уже позади.

Но зрелость еще не наступила.

И взрослеть неизбежно придется в одиночестве.