Глава 3. Вьетнамская семья

Проснулась я от запаха. Даже не от звуков — к ним я уже как-то адаптировалась, а вот ароматы каждый раз били под дых. Это была рыба. Причём не просто рыба, а рыба с чесноком, соевым соусом, чем-то кислым и чем-то непостижимо острым. В голове сразу всплыли воспоминания о школьной столовой, только умноженные на десять и сбрызнутые рыбным соусом.

Пятница. Вечер. Теоретически, моя свобода. Начались два выходных — заслуженных и выстраданных. И я даже почти повалилась обратно в диван, чтобы раствориться в собственной усталости, если бы не зычный голос бабушки.

Наверное, снова жалуется на мужа, который остался во Вьетнаме и много лет оставался у неё любимой темой для ругани.

Вторая участница диалога — няня, уже знакомая мне по утренним поклонам солнцу на кухне, сдержанно мямлила что-то в ответ. Видимо, бабушка уже расправилась с ужином и теперь доедала остатки гнева. Она чавкала. Громко и самозабвенно. Няне нравилось готовить, бабушке нравилось есть — и в этой симбиозной любви страдала только я. Потому что слышимость у нас в квартире была такая, будто стены сделаны из тонкой вьетнамской лапши.

Моя комната — микромир в двухкомнатной квартире, где в другой, большей, жила вся вьетнамская династия. Три женщины и два ребёнка. Ну и я — как шутка судьбы.

Состав жильцов, если кратко:

Бабушка — основательница семейного клана, женщина с прошлым, бизнесом в Туле и постоянной претензией к судьбе. По её словам, она начинала с рынка, потом купила ателье, теперь держит мини-фабрику и почти заслужила орден за вклад в российский малый бизнес. Мужа она вспоминала только в контексте "этот ленивый лентяй", а в перерывах между своими "международными переговорами" по телефону поучала дочь.

Дочь, мать двух мальчиков и, по сути, отсутствующий персонаж. Она редко бывала дома, потому что у неё "магазин", "съёмка", "командировка" — и дальше непереводимый набор предпринимательских терминов. Мужа, как и замков в туалете, у нее не было.

Младший сын — семилетний монстр в обличье ребёнка. Мог влететь ко мне без стука, залезть под стол, утащить расческу и с аппетитом доесть рис с пола. Временами он бегал по квартире без трусов, как символ хаоса и полного отсутствия границ.

Старший сын — подросток лет четырнадцати, вроде бы адекватный. Постоянно сидел в телефоне и смеялся над братом. Иногда, когда совсем было невмоготу, он кидал в младшего тапками. Я его понимала.

Няня — пожилая буддистка, с улыбающимся мягким лицом и хитрыми глазами. Мечтает вернуться во Вьетнам. Но контракт — есть контракт. Два года ещё, говорила она, и всё, домой. В мальчика она не особо вкладывалась: подкармливала его шоколадками, чипсами и едой из KFC, морщилась смотря как он это все запихивает себе в рот. Зато могла часами обсуждать с подругой из соседнего подъезда, как сидит платье на дочке бабушки. Обе, к слову, регулярно примеряли это платье, по очереди выходя в коридор, чтобы «прицениться».

Когда няня приводила в гости подругу, та вела за собой двух детей — им лет шесть и четыре. Весь женсовет собирался на кухне, а в комнате начиналась настоящая вакханалия: крики, визг, блоги на YouTube на всю громкость.

Быт — это отдельная песня.

Ванная и туалет — без замков. Вообще. Их там никогда и не было. В душе я всегда стояла с одной рукой, придерживающей дверь, другой — намыливающей голову. Переодеться спокойно было задачей из области трюков Дэвида Копперфильда. Иногда я делала вид, что просто не замечаю, как в дверях мелькает детская головка.

Комната моя была — с натяжкой — личной. Диван, мой чемодан и… чемоданы. Куча чемоданов. Они были всюду: в углах, под столом, на стеллажах, на шкафу. Черные, бордовые, потертые и блестящие. Их было столько, что, казалось, ими можно замуровать вход. Я даже не пыталась считать, сколько — просто старалась не смотреть в их сторону. Там хранилось всё: одежда, косметика, старые игрушки, посуда и даже — как-то я нечаянно подсмотрела — горшок.

Зато квартира была в центре Москвы. Всего пять минут до метро "Академическая". И именно этим я спасалась. Напоминала себе, как мантру: "Ты живёшь в центре Москвы". Никакие чемоданы, голые дети, жареная рыба и разговоры про мужа-бездельника этого факта не отменят.

В такие моменты я тянулась к единственному настоящему — к дивану. Он был моим убежищем. Крепкий, не скрипящий, чуть проваленный по центру — но зато мой. Свернувшись клубочком, я пряталась в плед и пыталась забыть, где я. Мысленно я была в другом месте: на кухне, среди коржей, сливочного крема и запаха ванили. Там, где слова Виктора Поля всё ещё звучали у меня в голове, будто лично для меня были произнесены.

Сердце предательски ёкнуло.

Я снова уткнулась в подушку. Пролежала так полчаса, пока не завибрировал телефон.

— Таня, — вслух сказала я, не глядя.

Подруге я не отвечала с тех пор, как устроилась в этот гастрономический ад. Она писала, звонила, даже присылала мемы про «блудных дочерей Москвы» — я не открывала ничего. Не хотелось делиться ни унынием, ни синяками под глазами. Но сегодня, после слов Виктора, захотелось.

— Алло?

— О, Господи, ты жива! — Таня взвизгнула так, что мне захотелось отодвинуть телефон. — Лер, я думала, ты умерла где-то между сэндвичем и расписанием метро. Ну как ты?

— Как? — Я выдохнула. — Представь себе элитное кафе, как ты говорила. Все небожители, лёгкий гул голосов, запах корицы и шоколада…

— Да-да! — перебила она. — И вы в белоснежных фартуках, с улыбками, подаёте клиентам…

— … кастрюлю на голову! Сантиметровую. Из-за угла. А ещё тебя трижды за смену посылают в душ, потому что ты в шоколаде. А если после двенадцати часов у плиты ты ещё можешь стоять — значит, смены не было.

Таня притихла.

— Жесть.

— Спасибо, что оценила.

— А шеф? Говорят, он француз?

Я, кажется, даже заулыбалась в потолок.

— Не просто француз, а Виктор Поль. Он смотрит — и ты забываешь, что три часа готовила заварное тесто, стоя на цыпочках.

— Подожди, подожди, — засмеялась Таня, — у тебя роман?

— Какой роман?! Он шеф! Я никто. Пыль от муки на его белоснежном кителе.

— Но он тебе улыбнулся?

— Он похвалил мои коржи.

— М-м-м… Так вот как теперь называется признание в любви…

— Таня!

Мы обе рассмеялись. Мне стало теплее.

Но ровно на три секунды. Телефон пискнул — второй вызов.

Работа. Что за чёрт?

— Подожди, у меня вторая линия, — сказала я, нажимая «ответить».

— Лерочка? — Это была Марьям, уборщица из нашей смены. Женщина с вечно усталыми глазами и материнским тоном.

— Да?

— Помоги мне, а? Я… с температурой с утра, сил нет. В субботу, до обеда бы только… А потом я приду, тебя сменю. Половину смены я тебе отдам. Только, пожалуйста…

Я помолчала. По правилам нам нельзя подменять друг друга. Особенно так, чтобы никто не знал. Но сегодня суббота. Шеф точно не придёт.

— Ладно. Я приду.

— Спасибо тебе. Спасибо, солнышко. Я верну. Всё верну.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок. Этой женщине не позавидуешь. Вместе с мужем она работает каждый день, без выходных. Говорит, что они копят на дом и совсем скоро смогут вернуться на родину.

Пропали мои два дня выходных. Но что делать? Деньги лишними не бывают. Как говорит вьетнамская бабуля: «Выгода, выгода».