43

Моя голова словно в тумане. В ушах тихий писк, как когда после шумного места попадаешь в тишину. Но понемногу этот туман начинает рассеиваться, и на его место приходит ужас. Такой, от которого все волоски на теле встают дыбом.

Что же я натворила…

Словно не в себе была. Будто кто-то, а не я, кромсал ножницами нежную ткань платья.

И теперь я стою и смотрю на обезображенные ошмётки того, что ещё несколько минут назад было красивым платьем. Закрываю глаза, а на внутренней стороне век эти же лоскуты синие, словно отпечатались, врезались в мозг.

Ножницы падают на пол с оглушающим металлическим стуком. Прямо у ног острыми концами, едва не задевая мои кроксы. Внезапно к горлу подкатывает тошнота. Желудок сжимает в стальном кулаке так, что не продохнуть.

Зажав рот рукой, я стремглав бросаюсь в сторону уборной, и там меня буквально выворачивает наизнанку. Сотрясает в жутких спазмах так, что кажется, будто вот-вот в теле все сосуды взорвутся.

Руки трясутся, когда открываю кран и пытаюсь умыться, но только расплескиваю воду.

Господи, что же со мной происходит? Как я докатилась до этого?

Сажусь на корточки и опускаю голову пониже между коленей, пока не начинает пульсировать в висках. Но хоть кружить перестаёт.

Кое-как встаю и снова смотрю на себя в зеркало.

Кто эта девушка? Бледная, под глазами синие круги. Взгляд пустой. Смотрит сквозь меня, будто из потустороннего мира.

Делаю несколько глубоких вдохов и долгих выдохов. Хочется тихо взять свои вещи, пока девочки ещё не вернулись с обеда, и сбежать. Спрятаться где-нибудь в шкафу, пересидеть бурю, как я делала, когда была маленькая, пока бабушка не объяснила мне, что в грозе нет ничего плохого. Это природа, и она так даёт земле влагу и жизнь.

Но сейчас я не в детстве, и рядом нет бабушки, которая обнимет и развеет все мои страхи. Я взрослая и решать проблемы придётся как взрослой. Сама натворила, Женя, сама и разгребай.

Когда выхожу в коридор, понимаю, что девочки уже вернулись с обеда и узнали о случившемся. Поэтому набираю в грудь больше воздуха, сжимаю кулаки и иду в кабинет Златы.

— Это я сделала, — голос будто звучит не мой, а какой-то совершенно незнакомый. Отстранённый, глухой, надтреснутый.

Злата, сидя за своим столом, поднимает на меня глаза, будто не верит. Она выглядит бледной и уставшей. Аня с заплаканным лицом качает головой, глядя на меня шокированно.

— Мне очень жаль, — что-то внутри меня ломается, но я терплю эту боль. Даже рада, что она есть, это значит, что я не полностью пропиталась ядом, что я не до глубины души тварь, которой была двадцать минут назад, кроша результат чужого труда. — Я всё возмещу. До копейки. Простите, что подвела вас.

В груди всё дрожит. Глаза печёт, но я не позволяю себе расплакаться. Не хочу, чтобы меня хоть немного жалели. Не заслужила.

Я только что потеряла лучшую в мире работу с лучшими в мире коллегами и лучшей в мире начальницей. И мне правда очень-очень жаль.

Я не знаю, что ещё сказать. Не знаю, что сделать. Время вспять не вернуть. Остаётся только пожинать горькие ягоды.

Наверное, нужно просто уйти. А потом прислать деньги. Или принести — как скажет Злата. За это платье мне придётся отдать все свои сбережения, но выбора нет.

Приходит мысль, что Злата в праве, вообще-то, и полицию вызвать. Что ж, если так — пусть. Ничего уже не исправить.

— Можно я пойду? — спрашиваю на всякий случай. — Или вы полицию будете вызывать?

— Иди, — отвечает Злата негромко, продолжает смотреть так, будто перед нею не я стою, а какое-то неведомое существо. — Иди, Женя.

— Спасибо.

Я выхожу на улицу и пытаюсь глубоко вдохнуть, но камень на груди не позволяет. Холодный ветер с ледяной крошкой бьёт по щекам. Утром выпал первый снег, но тут же превратился в грязную слякоть. Такую же, как сейчас у меня в душе.

Натягиваю пониже капюшон, пытаясь скрыться от всех, и бреду по тротуару вдоль дороги. Ботинки промокают быстро, их-то давно пора было заменить. Вот с зарплаты хотела, но придётся в них же теперь ещё долго…

Уже и остановка давно позади осталась. Сяду на следующей. Или на какой-нибудь. Или до самого вечера буду брести пешком, а там как получится.

Сейчас бы закрыть глаза, и на полной скорости по лужам на мотоцикле за спиной Матвея. Чтобы так в ушах свистело, что оглохнуть можно. Замереть, заледенеть и не чувствовать того, что я чувствую. Этот жгучий стыд. И эту невыносимую ревность, которую скрежет ножниц приглушил лишь на минуты.

Но я не смею даже писать Матвею, хотя очень хочется. Мне сейчас как никогда нужен друг, но он ведь чётко обозначил, что не хочет дружить. Не дружба нужна ему. А другого я дать ему не могу. Так что не в праве душу изливать, как бы не хотелось.

Намёрзнувшись вдоволь, когда уже зуб на зуб перестаёт попадать, я всё же сажусь на автобус и еду домой. Сегодня мне придётся пережить весь позор ещё раз. Уверена, Герман уже в курсе.

Герман дома. Изучает какие-то документы. Не отрываясь от бумаг, по пути из кухни снова за письменный стол, на ходу обнимает меня и целует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты пахнешь снегом, — говорит вскользь. — Зима на носу, и моя Снегурочка принесла её в дом.

— Угу, — отвечаю невнятно.

Он не в курсе ещё. Странно.

Я захожу, развешиваю одежду, чтобы просохла, и мою руки. Сажусь на диван в гостиной и впериваюсь взглядом в спину Германа.

Я должна ему всё рассказать, но не могу. Не решаюсь, даю слабину. Пусть ещё несколько часов пройдут в обманчивом спокойствии.

Что-то внутри копошится, пытаясь оправдаться. Гаденькое чувство нашёптывает: “Ты ведь ему сказала, что ревнуешь… ты ведь его просила… ”

— Иди ко мне, — поворачивается на кресле и раскрывает объятия Герман, а я послушно встаю и подхожу, взбираюсь к нему на колени и прижимаюсь лбом к груди.

— Ты какая-то тихая, — целует в волосы. — Женька, не придумывай лишнего, ладно?

— Угу, — киваю снова, будто лишилась способности говорить, и зажмуриваюсь. Я уже. Уже придумала.

Надо признаться ему. Самой всё рассказать. Так будет правильно, как минимум по отношению к нему.

— Стой, да ты горячая, — Герман прижимается губами к моему лбу, а потом внимательно смотрит в лицо. — Температура у тебя, девочка моя. И глаза блестят.

Трогаю запястьем свой лоб — и правда кажется горячим. Наверное, сказывается вчерашняя ночная прогулка на балконе под ледяным ветром. Да и сегодня добавила.

— Иди выпей таблетку и ложись, Жень. Я ещё долго буду сидеть, надо пройтись по документам, завтра может пригодиться.

— Хорошо, — так и не говорю того, о чём следовало бы.

Делаю всё, как он сказал, снова с горечью подмечая, что целует он меня на прощание в лоб, а не в губы. Вряд ли Герман так сильно боится заразиться…

Засыпаю я мгновенно. Всё ночь брожу в каких-то неясных сновидениях, путанных образах и размытых реальностях. Небо обрушивается и бьёт своими синими изрезанными лоскутами, а я никак не могу спрятаться в тот самый свой шкаф. А когда получается, то двери почему-то не закрываются. Зову, зову то бабушку, то Германа, но они не приходят, оставляя меня с кошмаром один на один. И только какая-то другая тёмная фигура, наконец, заслоняет меня, но дальше я ничего не помню.

Просыпаюсь резко, как от толчка. Дышать нечем, волосы влажные и облепили шею. Сердце в груди колотится в неудержимом ритме.

Прикладываю ладонь к груди в попытке унять его бой и отдышаться, когда просыпается Герман и приподнимает голову.

— Ты чего, Женёк? — его голос хрипит ото сна.

А я сама не своя. Температура спала, но нервное перенапряжение не отпускает.

— Ты любишь меня? — спрашиваю, чувствуя, что на глаза наворачиваются слёзы. Мне очень-очень важно услышать это от него. Прямо здесь и сейчас.

— Конечно, — Герман приподнимается и смотрит сосредоточенно. — Ты сомневаешься?

— Я… — не решаюсь ответить ни положительно, ни отрицательно. Потому что в первом случае я обижу его, а во втором солгу. А мне не хочется делать ни того, ни другого.

— Иди ко мне, моя хорошая, — берёт за руку, сжимает крепко и тянет к себе.

Я будто только этого и ждала. Разрешения, приглашения. Подаюсь к нему, льну, растворяясь в его запахе и ощущении силы. Он нужен мне как воздух. Даже сильнее!

Как вообще кто-то может быть важнее воздуха? Это же ненормально…

Значит, я ненормальная, что ж.

С жаром принимаю его поцелуи и с мольбами прошу ещё. Герман распаляется быстро, а мне хватает лишь искры, чтобы изнемогать от желания и жаждать его ласк ещё и ещё. Его рук, его губ. Чтобы встречать тяжесть его тела с восторгом и упоением.

— Скажи, скажи, что любишь меня, — то ли стоны, то хрипы вырываются из моего горла, пока сильные протяжные толчки сотрясают тело. — Скажи это, Герман, мне так нужно это слышать…

— Люблю, Женечка, люблю, — то ли шепчет, то ли рычит он.

— И я тебя.

Моя душа наполняется нежностью. Знаю, что нам придётся серьёзно поговорить, но самое главное — он любит меня! Я это знаю! Мы со всем справимся. Обязательно.

А дальше мы молчим. Я растворяюсь в нашем общем удовольствии, а потом засыпаю в его объятиях. Пытаюсь игнорировать саднящее чувство, что я будто вор, крадущий этот момент и наслаждающийся им.

Просыпаюсь поздно и долго не могу прийти в себя. Образы ночи не отпускают.

Рядом на тумбочке стоит уже остывший чай и тарелка с бутербродом, накрытым салфеткой. Внутри становится тепло от проявленной заботы Германа, но тут всплывают вчерашние воспоминания, и меня заполняет горечью и тревогой.

Плохо. Чувствую себя плохо. Ничего не болит, температуры нет, но меня всю ломает. Наш ночной секс будто пьянящий бокал вина, утоливший тревогу тогда, но вызвавший похмелье сейчас.

На учёбу я снова не еду. Кое-как привожу себя в порядок и, чтобы занять руки, начинаю готовить есть. Всё, что Герман любит больше всего — борщ, картошку с баклажанами и мясом, блинчики с творогом и изюмом. Убираюсь с пылесосом и тряпкой, до блеска натираю все окна.

Уже четыре. Значит, Герман поехал на форум сразу из офиса. Уже встретился с ней…

Они сейчас поговорят или после мероприятия?

А может, Екатерина и не поехала, раз платье оказалось испорчено?

И Злата не звонит и ничего не пишет.

Внезапно в голове, словно красная лампочка, начинает мигать мысль — на месте ли кольцо?

Если на месте, то я выдохну, а если нет, то…

Что будет со мною, если кольца я не обнаружу, я решаю в фантазии своей не досматривать. Знаю, что снова делаю глупость, что не должна так поступать, но не в силах уже просто сходить с ума, поэтому бросаюсь к шкафу и вытаскиваю ящик Германа, в котором в прошлый раз нашла кольцо.