Эпилог

Герман

Белый борт яхты скользит по тёмной воде. Город совсем близко, кажется, протяни руку и коснись, но полоса тёмной воды Москвы-реки напоминает: смотри под ноги. Иногда черта становится непреодолимой, даже если видишь цель.

— Герман, неужели ты согласился прийти на этот скучный светский раут? — рядом материализуется Опалов. Опирается спиной о перила палубы.

— Сам в шоке, — качаю головой. — Пришлось сделку перенести с подрядчиком. Но Татарский очень просил.

— И правильно. Герман, ты как серый кардинал. Народ хочет чаще видеть правую руку Татарского. Особенно, если учитывать состояние его здоровья и отсутствие наследников.

— Сплюнь, Игорь. Я очень надеюсь, Эмиль будет жить долго и счастливо.

— Ну да, ну да, — философски качает головой Опалов. — Но результаты его последнего визита в клинику, мне кажется, не сильно обнадёживающие. Говорят, он после посещения вызывал юриста.

— Меньше слушай, что говорят, — отмахиваюсь и делаю ещё один глоток шампанского. Мероприятие с размахом, а нормального алкоголя нет. Кому вообще нравится этот компот? Ну ладно женщинам…

Эмиль Татарский приехал в мой офис на следующий день после форума семь лет назад. Переступил через пустую бутылку, которую я выжрал уже с утра, сел напротив и сказал, что хочет, чтобы я свернул бизнес в Ростове и приехал к нему в Москву.

— Фадеев не дасть тебе тут работать, Герман Валерьевич. Не знаю, что тут у тебя произошло, но давай, заштопывай разорванную грудь, закругляйся тут на периферии и приезжай. Вот мои контакты, — толкнул по столу визитку. — Если так тянет в Ростов, то потом вернёшься.

Он встал и ушёл, а я реально думал проигнорировать предложение. Мне тогда нихрена не хотелось. Я совершил большую, наверное, самую большую в своей жизни ошибку, и сидел, бухал и жалел себя.

Но спустя несколько недель всё же собрал сопли в кулак и решился. В Москве Татарский взялся за меня жёстко. Обучал, таскал за собой на все встречи, а потом доверил управлять одной веткой бизнеса. Потом второй. А в последние два года, когда его подкосила хворь, ввёл в курс всего остального.

— А теперь самая интересная часть нашего вечера! — ведущий торжества выходит на небольшую сцену на палубе.

Я оборачиваюсь, тоже опираясь на перила палубы, смотрим на небольшую сцену. Не особенно интересно. Скорее всего, сейчас “выведут в свет” новоиспечённого бизнесмена, расскажут про какой-то стартап, в целях привлечь инвесторов, или объявят об учреждении какого-нибудь нового фонда, куда нужно будет скинуться, чтобы общество тебя не осудило.

— Звезда нашего сегодняшнего раута, прекрасная, талантливая, неповторимая — самый молодой успешный дизайнер Москвы, восходящая звезда столичной моды и просто необыкновенная красавица — Евгения Новикова!

Я давлюсь шампанским и несколько раз моргаю, вглядываясь в девушку, которой ведущий подаёт руку, чтобы помочь взойти на сцену.

— Красотка, правда? — Опалов хлопает меня по спине, пытаясь помочь откашляться, но я сбрасываю его руку.

Нет, мне не показалось. Эта стройная, красивая девушка в лёгком светлом платье до пола и светлыми мягкими длинными локонами — Женя. Та самая девочка, которую я оттолкнул семь лет назад, бросив пренебрежительное “сначала повзрослей”, а потом чуть не сдох от боли. Та самая, которую мне кто-то послал свыше, не иначе, а я, дурак, не разглядел. Не оценил. Не удержал.

Женя подходит к ведущему и смущённо улыбается. Здоровается с присутствующими, которые с интересом смотрят на неё. Такая же нежная и скромная, но… повзрослевшая. Без той наивности в глазах, без искристого юного восторга.

И я знаю, кто забрал это у неё. Знаю. И никогда себя за это не прощу.

Но при всём этом, она смотрит на мир так же открыто. Так же честно и прямо. Это привлекает, притягивает, и магнетизм её ощущаю не только я. Все присутствующие, болтавшие до этого кто о чём по палубе, оборачиваются и молча, с интересом наблюдают.

— Евгения, ну расскажите нам, как вы в свои двадцать пять умудрились добиться такого признания? Все бьюти-издания и модные журналы трубят о восходящей звезде. Вы ведь родились не в семье модельера, даже не в столице. Тогда как?

— Отчего же не в семье… — мягко улыбается она своей идеальной жемчужной улыбкой, — моя бабушка шила одежду для всей деревни. Люди со всей округи шли к ней за нарядом для особенных случаев.

— То есть корни! Вот их сила! — не сразу понятно, серьёзно ведущий или это сарказм, но Женя остаётся спокойной, а среди наблюдающий раздаются добродушные смешки.

Не думаю, что сказала это необдуманно. Просто она совершенно не стыдится своей семьи, и это очень круто и по-настоящему смело, если учитывать какому обществу её представляют сейчас.

— Но веру в себя в меня заложила моя замечательная наставница, та, которой я обязана, без преувеличения, всем. Которая относится ко мне как к сестре, и я никогда не забуду всё то добро, которое она сделала для меня, — видно, что Женя волнуется, когда говорит это. Смотрит в сторону компании стоящих на палубе людей и протягивает руку, приглашая.

От этой компании отделяется женщина и идёт к сцене. Поднимается и встаёт рядом с Женей. Красивая блондинка лет сорока с небольшим, стройная и ухоженная.

— Моя дорогая Злата Бахурина, — Женя сжимает её руку, она искренна и откровенна — это чувствуется.

— Спасибо, Женечка, за добрые слова, — мягко смеётся эта Злата. — На самом деле я просто сделала небольшую огранку настоящему алмазу. Ты очень талантливая, и я счастлива стать для тебя трамплином.

Имя Злата очень знакомое. Кажется, именно так звали хозяйку того ателье, в котором работала Женя, и в котором случился тот эпизод с платьем Екатерины. Если это она, если не бросила Женю, не утопила из мести за поруганную репутацию, то честь и хвала ей и аплодисменты. Она смогла сделать то, на что оказался не способен я…

Женя и Злата ещё какое-то время стоят на сцене, отвечают на вопросы ведущего, а я не могу отвести от неё взгляда. Она и была прекрасна, а сейчас расцвела во всей своей красе.

Правильно сказала эта Бахурина — Женя была алмазом. Диким и прекрасным, а я втоптал его в грязь. Испугался, оказался слишком слаб, чтобы признаться себе, взрослому мужику, что юная девчонка крепко вросла в меня, под самую кожу забралась.

Отпустил, оттолкнул… Сам. Сказал, что стабильно тлею и пылать уже не хочу. Но не получилось стабильно тлеть. Огнём всё захватило, когда понял, что она ушла навсегда, и в момент в пепел превратилось. Пустыня в груди теперь. Безжизненная и неспособная. Одно согревало — может, она одумалась, забыла, стёрла меня из памяти и счастлива с кем-то, кто оказался готов принять её пылкую юную любовь. Кто не испугался и смог ответить тем же. С кем она испытала весь тот огонь.

И надеялся, что так, и больно было невыносимо думать и представлять. Но ещё больнее было предполагать, что я её сломал. Распотрошил на ошмётки её искреннюю веру в любовь.

Потому и надеялся, что есть у неё кто-то, кто склеил разбитое мною сердце и сгладил шрамы. Надеялся, и надежда эта медленно крошило моё собственное.

Но один лишь взгляд сейчас на неё заставляет что-то внутри шевельнуться. Что-то тяжёлое, вросшее, неповоротливое.

Разве может мёртвое шевелиться?

Ведущий заканчивает представление Жени обществу, и она, вслед за Златой, спускается со сцены. И вдруг поднимает глаза, и наши взгляды сталкиваются.

У меня дыхание спирает. Тесно так в груди становится от этого взгляда её расширившихся глаз. Как острой бритвой по открытой ране…

— Герман, мне кажется, или тут что-то только что произошло? — бормочет негромко Опалов, а мне хочется столкнуть его за борт. Он сейчас как фоновый шум.

— Тебе кажется, — отвечаю сквозь зубы, наблюдая, как Женя уходит к компании, в которой стояла Бахурина.

— Ну да, ну да, — повторяет своё любимое и всех жутко раздражающее. — Ты поэтому так и не женился второй раз? Эта золотоволосая русалка уже пела тебе свою русалочью песню раньше?

— Слушай, иди на хер, — отмахиваюсь и иду в сторону той тусовки. Я не могу просто так её отпустить, я должен хотя бы привет сказать.

Хотелось бы много чего сказать вообще. О том, какой она стала… О том, как замечательной была. Попросить прощение за всё. Сказать, как сильно я люблю её… Но нет, последнее будет лишним. Зачем девочке эта информация?

Она видит, что я иду. Стоит, смотрит и ждёт. Не отвернулась с презрением, не ушла — уже хорошо.

— Здравствуй, Женя, — голос едва ли не подводит, но я беру себя в руки. Не хочу, чтобы эта встреча принесла ей неприятные эмоции.

— Здравствуй, Герман, — она мягко улыбается, заставляя засмотреться на её идеальные пухлые губы. Саблей режет мысль “а ты мог бы целовать их… всю жизнь”.

Замираем друг напротив друга. Всё вокруг будто исчезает. Ничего нет. Только я и она.

Красивая. Ну какая же она красивая. Как оторвать взгляд? Как потом жить, когда этот вечер закончится?

— Как ты? — спрашиваю, игнорируя ком в горле, а сам скольжу взглядом по её руке и не обнаруживаю кольца. Странно…

— Хорошо, — кивает. — А ты?

Плохо. Но что изменится, если скажу ей это?

— Как в пустыне, — вырывается невнятное.

Она пару раз быстро моргает и сводит брови, но ничего не отвечает на мои странные слова.

— Шампанского? — рядом материализуется официант.

— Да, спасибо, — беру один бокал и сдерживаюсь едва, чтобы не опрокинуть его залпом. — Ты будешь? — спрашиваю Женю.

— Да, буду, — кивает и принимает из моих рук шампанское. — Благодарю.

Когда её нежные пальцы случайно касаются моих, словно током пробивает.

Блть, когда я успел стать таким чувствительным?

Просто с ней всё остро, на грани…

— Прогуляемся по палубе? — предлагаю, почти уверенный, что она ответит отказом, сославшись на то, что её ждут.

— Хорошо, — Женя пожимает плечами, соглашаясь, а у меня дыхание перехватывает.

Она такая лёгкая, будто воздушная. Рядом не идёт, а плывёт в своём длинном платье. Обнажённые лопатки и плечи выглядят соблазнительно. Тонкие пальцы сжимают ножку бокала, перехватывая то ниже, то выше.

— Ну тогда пойдём, — улыбаюсь, но локоть предложить не решаюсь. Кажется, будто сделаю лишнее движение, и образ её растворится, исчезнет, а мне так хочется хоть ненадолго почувствовать себя рядом с ней снова живым.

Мы идём к носу яхты, где стоит несколько столиков. Только один из них занят, а три совершенно свободны. Присаживаемся и смотрим друг на друга. Молчим.

— Ты так…

— Повзрослела? — приподнимает одну бровь, но сарказм этот такой же мягкий, как и весь её образ.

— Именно, — киваю. Больше всего на свете сейчас хочется прикоснуться к ней, к её коже, ощутить этот нежный бархат под пальцами.

— Вышла замуж?

Качает головой отрицательно, а я не знаю, как реагировать на это. Радоваться? И что мне это даст? Скорее следовало бы расстроиться, потому что вдруг это как раз свидетельствует о той пустоте, которую я мог в ней оставить.

— Детки?

Снова качает отрицательно.

— Работа, — улыбается. — Злата открыла мне удивительный мир дизайна одежды и едва ли не силой втащила в него. После смерти бабушки мне ничего не хотелось, но она сделала невозможное.

— Мне жаль, что твоя бабушка ушла, — ощущаю горечь. Она осталась совсем одна. Сирота ведь, у Женьки кроме бабушки не было никого. — Давно?

— Больше шести лет назад.

Вскоре после нашего разрыва. Бедная Женя.

— Ты очень сильная, Жень. Очень, — говорю честно ей. И за это стыд испытываю жгучий. Не за честность, а за то, что ей пришлось быть сильной. Выбора не было, потому что меня рядом не было.

— Спасибо, — она кивает, а в глаза поволока появляется. Грусть какая-то, отстранённость, и за пеленой этой я вижу ту самую Женьку, ту испуганную девчонку, что выскочила когда-то мне под колёса. Ту чистую, искреннюю девочку, которая так самозабвенно полюбила меня, и которую я оттолкнул.

***

Просыпаюсь я в постели один. За окном ещё не начало светать. Жарко. Дверь на балкон приоткрыта, и в свете городских огней угадывается тёмный женский силуэт.

Я выхожу и становлюсь рядом. Кладу руки на поручни, как она.

— Думал, ты уйдёшь по-английски.

Женя продолжает смотреть вдаль. Она замоталась в простыню, волосы разбросаны по спине, губы припухли от поцелуев.

Думаю, она хотела закрыть гештальт. Поставить точку в том, что когда-то её так волновало. А я… я просто хотел почувствовать себя живым. Ощутить ещё хотя бы раз волшебство прикосновений к ней.

— Ты сказал, что я повзрослела, — наконец говорит она, поворачивает голову и смотрит мне в глаза. В предрассветных сумерках её взгляд сверкает будто нереальный. А может, она снится мне? — Это ведь было твоим условием, правда?

Сердце пропускает удар, замирая в грудной клетке, а потом начинает биться. Сначала как-то с осторожностью, но по мере того, как Женя говорит, набирает обороты.

— Так что… — продолжает, пока я стою не дыша, — никуда я уходить не собираюсь. Если, конечно, снова не прогонишь…

— Женька… — притягиваю её к себе на выдохе. — Моя Женька…

Я не помню, чтобы когда-либо меня так захватывали эмоции. Что-то было похожее, когда Ксюшка родилась, но я тогда был молод, и это не совсем можно сравнить. А сейчас… Это как в канал, перекрытый на много лет и иссохший, вновь пускают воду. Резко, быстро, много, обещая ему снова жизнь, полную рыбы, сочных трав на берегах, шумных компаний на пляжах.

Это как какой-то взрыв сверхновой — сильный, невообразимый, ослепительный, которым становится началом жизни новых планет и систем.

Это как впустить свет в тёмную и пыльную комнату с веками заколоченными ставнями.

Это как… как новая жизнь. Моя. С Женькой. С моей Женькой. Наша!

И я готов на всё. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива, чтобы никогда не пожалела о своём решении дать мне ещё один шанс. И я не упущу его, шанс этот, уж слишком многое мне пришлось понять, чтобы по-настоящему повзрослеть.

Конец