Глава 27

Утром я уже проснулась, а вот открывать глаза еще боялась. Кто знает, что я увижу рядом. Вдруг снова, как и тогда в сугробе, я совершенно случайно каким-то непонятным даже для себя образом прислонилась к своему неприятелю.

Этого бы ужасно не хотелось. Но открыв глаза, я увидела совсем другое. На кровати рядом со мной было пусто. Никого вообще. Теперь я понимала, что такое смешанные чувства.

С одной стороны, я испытала облегчение: слава богу, никакого криминала. А с другой, это что же со мной не так, если даже нахальный снегурковладелец бежал от меня, как от огня, едва успев проснуться? Он так настойчиво пытался улечься рядом – и совершенно никак этим не воспользовался. Это было почти обидно.

Стоп! О чем вообще я сейчас думаю?

Я подумаю об этом… нет, пожалуй, не завтра, я сделаю даже лучше: я об этом вообще думать не буду. И разлеживаться тоже не буду.

Отсутствие Игоря Самойловича хорошо еще и тем, что теперь я имела возможность совершенно спокойно одеться и умыться. Стоило мне порадоваться этому обстоятельству и спустить ногу с кровати, как дверь распахнулась, и на пороге появился он, в самом неожиданном для меня виде. Пожалуй, даже если бы он вошел в стриптизерском костюме Деда Мороза, я бы удивилась меньше.

Но он вошел в самом обычном наряде, зато с подносом в руках. На подносе дымилась чашечка кофе и в художественном беспорядке были разложены прочие приспособления для завтрака.

– Доброе утро, дорогая, – громко сказал он и закрыл дверь.

Это еще что такое? Я смотрела на поднос с удивлением, на всякий случай судорожно пытаясь вспомнить события этой ночи. Но память не желала подбрасывать воспоминания, которые бы пролили хоть какой-то свет на то, что сейчас творится.

Полвечера мы спорили, решая, что полезнее для здоровья: спать на полу или не кровати, а потом уснули сном двух капризных младенцев, хорошенько измотавших нервы несчастной маме. Или даже нет, пожалуй, сном той самой мамы, которую измотали капризные младенцы.

Игорь Самойлович поспешил объясниться.

– Послушайте, ну не будем же мы выставлять меня перед моими родственниками черствым и невнимательным типом, который не ценит сокровище, что ему досталось.

Я усмехнулась:

– Вы устроили это представление для того, чтобы в следующем году честно сказать: я сделал все, что мог. Но она меня бросила!

Он усмехнулся:

– Вроде того. Кстати, ваш завтрак. Смотрите, будете много говорить, он остынет.

Я пожала плечами:

– Ну сейчас-то, когда видимость создана, какая вам разница? Вы даже можете сами его съесть, никто и не узнает.

– Вы хотите, чтобы я так и сделал? – спросил он, присматриваясь к содержимому подноса.

Я тоже присмотрелась: омлет, печенье, поджаренные тосты, масло, джем и тонкие кусочки сыра, ну ладно не совсем тонкие, видно, и правда сам резал.

Выглядело вполне аппетитно.

– Вот еще, давайте сюда. Не то, когда я начну спрашивать, есть ли что-нибудь перекусить, все решат, что я обжора. Умолотить все это – и остаться голодной?

Он засмеялся и поставил поднос на тумбочку рядом со мной. Сам же уселся на кровать и стал смотреть, как я буду справляться с едой.

И под этим заинтересованным взглядом есть расхотелось. Не то чтобы раньше хотелось, но тут расхотелось совсем. Потому что он сидел слишком близко. Потому что некстати вспомнилось, что только сверху я вся приличная и в водолазке, а про низ, замотанный в одеяло, лучше даже не думать…

Но я думаю, и почему-то смотрю на его губы, чуть изогнутые в легкой улыбке.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как холодеет спина, а в животе становится жарко. Нет, так нельзя. Нужно немедленно перестать таращиться на его губы и посмотреть куда-то в другое место, более безопасное. На потолок, например, или на пол. Или на принесенный завтрак, наконец. Я зажмурилась, чувствуя, как сумасшедше колотится сердце. Лица коснулось теплое дыхание, и через секунду горячие влажные губы прижались к моим губам. Вроде бы я протестующе пискнула. А может, не пискнула, а подумала. Или даже не думала, потому что все мысли куда-то пропали. У поцелуя был привкус джема и солнца. И южного моря, потому что шумело в ушах, и кружилась голова, а в животе сладко екало и обрывалось, словно я плыла по высоким волнам – вверх-вниз, вверх-вниз… Упоительно, невыносимо приятно. До дрожи, до боли, до стона…

– Что-то не помню, чтобы я о чем-то таком умоляла… – прошептала я, когда мы на мгновение разорвали поцелуй.

– Да, я и сам понял, что не дождусь. Но вы можете остановить меня… – хрипло прошептал он, и от звука его голоса, от ощущения горячего дыхания на шее по телу прокатилась волна жара.

Кто бы меня остановил…

– Нет… Да… – совершенно запуталась я, и вместо ответа качнулась навстречу.

И мир исчез. Остались только томительно нежные прикосновения губ, сошедшихся изгиб в изгиб, дразнящий язык и тянущий голод внизу живота. Он слегка отклонился, я всхлипнула и потянулась следом, не в силах оторваться. Не сейчас, не пущу… Обвила руками крепкую шею, потянула к себе, ближе, еще ближе… Он хрипло вздохнул и жадно впился в мой рот. И все будто встало с ног на голову, или наоборот, вернулось туда, где и должно было быть. Потому что только так и только с ним было правильно. А по-другому нельзя, невозможно. И сердце, которое бухало гораздо выше, чем положено, то ли в горле, то ли в голове. И грохот крови в висках, и колючие сладкие искры под кожей. И хриплый шепот на ухо, от которого каждый волосок на теле вставал дыбом. И желанная, правильная тяжесть мужского тела, и мужские сильные руки, тискающие там, где хотят…

Одежда куда-то пропала, как будто сама по себе, и его живот в кубиках мышц оказался намного – намного! – лучше, чем во всех эротических снах. Почему-то дышать было трудно, но какое это имело значение, когда он был с со мной и во мне, и вокруг меня. А потом вдруг стало ясно, что больше нельзя терпеть, и надо быстрее, быстрее. И все потемнело, закружилось, свернулось в узкий горячий тоннель, в конце которого было что-то нужное, необходимое нам обоим, и добраться туда можно только вдвоем, а иначе никак не получится. А вместе вот-вот, еще капельку, скорее!

И тьма взорвалась, раскрошив мир на кусочки, и осыпалась, осев испариной на разгоряченной коже.

Я пошевелилась и лениво открыла глаза. Свитер Игоря Самойловича спущенным флагом свисал со спинки кровати, остальные вещички беспомощной кучкой валялись на полу. Поперек моего живота по-хозяйски лежала тяжелая мужская рука. А водолазка, так и не стянутая до конца, складками свернулась на шее, беспомощно распластав по постели пустые рукава. М-да-а-а… Хорошо хоть не придушилась.

Я ожидала, что будет неловко. А еще – что он сделает что-то такое, что заставит меня пожалеть о своем мимолетном порыве. Или напомнит о моих «никогда» и «ни за что». Или предложит повторить, но в костюме Снегурочки.

Я много чего ожидала.

А вот чего не ожидала совсем – так это того, что мы будем на двоих доедать завтрак, который в постель, вырывать друг у друга остывший кофе, перемажемся джемом и отправимся в душ, а там…

Я не думала, что с ним может быть так легко и просто. И томительно-сладко. И уезжая и прощаясь с его родителями, я, конечно, буду смущаться, но как-то очень по-домашнему. Вроде бы – все свои. И он внезапно – свой. И я уже спокойно рассказываю ему о его феерическом стриптизе у меня во сне. И о том, как сексуально он гудел мне в ухо пылесосом. И мы смеемся.

А когда подъезжаем к моему дому – он целует меня в щеку. Ему надо на работу. Это важно. Но он скоро позвонит. Очень скоро, я даже не успею соскучиться. Это, наверное, и есть счастье?