Глава 14

Алиса Селезневская.

Очередной рабочий день не должен был выделяться чем-то из серой массы предыдущих. Я занималась с Гошей, кормила его, слушала упреки грымзы и пила горячий чай в маленькой кладовке, переквалифицированной несколько лет назад под кухоньку…

И все бы ничего, да только обыденность диссонировала с моими мыслями. Я делала все по привычке, автоматически и не задумываясь. В то время как глаза смотрели куда-то вдаль, ни на чем конкретно не фокусируясь, руки интуитивно двигались, а рот открывался, продолжая отдавать команды, хвалить Гошу за успехи и отвечать на вопросы коллег.

— Селезневская, — кажется, не первый раз позвала меня Зоя Григорьевна, — мне можно начинать уборку? Или как’? Ты чего?

— Да, — я кивнула, поставила на столик успевшую остыть чашку чая. — Задумалась что-то.

— Вижу, — хмыкнула уборщица, бряцая алюминиевым ведром, полным чистящих средств. — Не дозваться тебя сегодня. Расстроилась сильно, да’?

Я кивнула.

Расстроилась. Не знаю, почему, но именно это чувство было мне ближе всего.

Вроде все хорошо, только душа не на месте и сил ни на что не хватает.

— Ну, это было делом времени, — продолжала Зоя Григорьевна, и я снова кивнула, соглашаясь.

Да, отъезд Данилы был делом времени, это мы понимали оба, но тогда почему теперь так тоскливо? И этот его поцелуй на прощание. Зачем?

Я коснулась щеки в том месте, где все еще чувствовались горячие губы. Их легкое прикосновение взбудоражило меня больше, чем то, что случилось на печи или еще раньше в клубе…

— А мой сразу говорил, не дадут вам теперь покоя, — словно через вату услышала голос уборщицы. — И как в воду глядел. Один отморозок отстал от нас, так тут же второй нарисовался. Еще хуже. Надо же, стриптиз здесь устраивать. Говорят, даже бассейны оставит…

Я несколько раз моргнула, качнула головой и уточнила, пытаясь понять, что услышала:

— Зоя Григорьевна, вы что говорите? — мой голос дрогнул, руки соскользнули с колен, плетьми повиснув у тела. — Океанариум снова продают? Вот прямо уже точно?

— Ну да, — она вскинула кустистые брови, вынула платок из кармана передника и протерла взмокший лоб. — Я ж так и сказала. Мы с тобой об этом уже полчаса толкуем. Селезневская, показалась бы ты врачу…

— Но… Как же это? — поднявшись, подошла к уборщице, взяла ее за запястье и, с надеждой заглядывая в глаза, уточнила: — Я слышала сплетни, думала, еще есть время… Мало ли, что люди говорят.

— Ну, мой подслушал разговор бухгалтерши с главной. Они ругались из-за каких-то перечислений, и наша грымза сказала, что все уже решено. Дело обтяпают до Нового года, сделка “на мази”. Кто-то там выкупает океанариум и ждать не намерен.

Не первый, а еще один. Московский какой-то. Я думала, ты знаешь уже, поэтому сидишь как прибитая.

— Нет, не знала. — Я вернулась на стул, села и закрыла лицо руками. Слез не было, слов тоже. Только безумная усталость, и еще тягостная, пожирающая изнутри тоска.

— Не реви только, Алиска. — Зоя Григорьевна подошла, по-отечески коснулась ладонью моей головы, погладила осторожно, как маленькую. — Ты молодая совсем.

Найдешь себе нормальную работу. Это нам, старикам, лишь бы на пенсии копейку заработать…

— А Гоша? — пискнула, чувствуя, как пропадает голос.

— Да что ему будет? Гринписовцы, которым ты писала, говорят, уже след взяли. Не дадут морских гадов в обиду. Так что о себе думай, милая. Бледная вон вся, худая совсем. Едь-ка ты домой, баню затопи, прогрейся как следует и отдохни. Нечего сидеть в этой морозилке.

— Да, пойду уже, — поднявшись, улыбнулась женщине. — до свидания.

— Всего хорошего. — Она снова промокнула лоб платком и, подхватив брошенное в проходе ведро, ушла убирать помещение.

А я побрела за курткой, понимая, что жизнь моя меняется. Как бы мне не хотелось сохранить ее в том же виде, что и раньше, судьба уже приготовила новые испытания. Оставалось только верить, что где-то там, за этими крутыми виражами, ждет счастье. Не может же вечно фортуна стоять ко мне задом?

Оказалось, еще как может.

На улице разразился настоящий мороз, а я, в отличие от Ворошилова, не могла позволить себе такси. Пришлось идти на остановку, ждать общественного транспорта и трястись всю дорогу от холода. Быстро намокшие сапоги не грели; прохудившаяся куртка оставляла желать лучшего, от чего меня продуло со всех сторон. И, когда, наконец, добрела до дома, в носу неприятно засвербило.

Простуда дошла и до меня. Только отлеживаться было некогда.

Переодевшись в куртку, все еще пахнущую Ворошиловым, я вышла во двор и начала расчищать занесенную снегом дорожку. Затем нанесла в дом дров, растопила печь и, совершенно околев, расплакалась.

Давно мне не было настолько себя жаль. Но, самое страшное, я не понимала, из-за чего расстроена больше: по причине простуды, продажи океанариума или… отъезда Данилы’? Все смешалось в моей несчастной голове, дурацкая слабость навалилась с такой силой, что впору было завыть…

Не помню, как доползла до кресла, которое теперь прочно ассоциировалось с Ворошиловым; усевшись в него, закрыла глаза и мысленно попросила у высших сил терпения.

“Мне бы только не раскиснуть, — думала, кутаясь в одеяло, оставленное Данилой. — Нужно собраться, я же сильная…”

А слезы тем временем все катились по щекам не унимаясь. Как же давно я не позволяла себе плакать… Как же давно не пускала в дом и в душу чужаков…

В этот миг я поняла, как бесконечно одинока.

Матери, по сути, нет, остальные родственники умерли. У меня даже кота не было, хотя где это видано, чтобы в частном доме, где полно мышей, не было ни одного усато-полосатого.

Ему бы наверняка пришлись по вкусу все лакомства и рыбные деликатесы, которые утром оставил Данила. Вот только мне ничего не хотелось.

В итоге, так и уснула, пригревшись в ватном одеяле, и намерением завтра утром хоть что-то изменить в своей жизни. Может, действительно кота завести?

Но моим планам было не суждено сбыться.

Около пяти утра я проснулась от того, что нос забился и отказывался дышать нормально. Горло драло болью, а где-то в районе трахей саднило начинающимся пожаром.

— Ну спасибо тебе, Ворошилов, — прохрипела я. — Даже уйти из моей жизни нормально не смог, напоследок бронхитом заразил.

Вот только в отличие от Данилы, я симптомами пренебрегать не собиралась. Тут же, поднявшись на ноги, я заварил себе малиновый чай и принялась изучать оставшуюся от больного аптечку. Антибиотики в уколах я пока отвергла, но с ходу закинулась львиной долей укрепляющих препаратов.

Если удастся пришибить заразу на подходе, то, дай бог: и не разболеюсь. Только одно меня беспокоило: в океанариум с водой, моржами и гидрокостюмами ход мне был противопоказан.

Около восьми утра я позвонила Грымзе Петровне. Я долго думала, как подать ей то, что не сумею выйти сегодня и завтра, но старая зараза больше обрадовалась моей простуде:

— Ой, Алисочка, лечись. Здоровье дороже, его ведь за деньги не купишь. Так что отдыхай. Можешь даже без больничного. Нечего по больницам лишний раз бегать, еще там чего подхватишь.

Соглашаться с ней не хотелось, но пришлось. В ее доброту я не верила, скорее, Грымза была только рада, что я свалю с ее горизонта и не буду мешаться под ногами пару дней.

Чтобы быть хоть немного спокойной, на всякий случай набрала уборщице и сторожу, попросила присмотреть за своим морским зверинцем. Потому что теперь, когда даже моя и без того редкая сменщица уволилась, Гоша и остальные рисковали остаться голодными.

Убедившись, что зверей покормят, я отложила телефон в сторону и бездумно уставилась в противоположную стену.

Итак, что-то нужно было менять, но вначале истопить баню и хорошенько прогреться. И пофиг что только раннее утро, главное, что у самой жара нет.