Глава 13 Предложение

Вылетаю с тренировки.

Странно, но Снежная королева, кажется, начинает нас покидать. Воздух впервые не кажется резко холодным, не обжигает лёгкие. Даже шубу не застегиваю, и шарф висит свободно.

Прошла неделя после скандала, и, как ни странно, всё затихло. Игорь, конечно, помучил меня своими завываниями в духе «умчалась навеки Мальвина моя» — но не сильно. Времени на страдания просто не было. Тренировки, учёба, английский. Всё расписано по часам, и в этом расписании для тоски не осталось щели. Может, оно и к лучшему. А может, я просто научился задвигать неудобное на потом — и потом оно вернётся, как всегда возвращается.

В ящике стола, заваленные книгами, лежат три бутылки «Агдама». Сегодня они должны конвертироваться в три пласта шоколада с орехами — чертовски вкусная вещь, зараза, — и пять коробок конфет. Кузьмич вынесет всё это за территорию, в мёртвую зону между заводами. Дальше — мои проблемы. Кажется, смена слесарей или грузчиков будет в глубоком ауте, ну да ладно — это не моя забота. Моя смена только завтра.

Забегаю в магазин «Овощи-фрукты». Продавщица, завидев меня, манит в коридор:

— Скоро машина придёт, венгерские компоты. Поможешь? Пятёрка и две банки. Согласен?

Киваю.

Удачно зашёл. Компот — домой, а пятёрку распределим: две «Чашмы», изделия узбекского винпрома, по два рубля, и рубль на личные расходы. Не густо, зато свои.

Через два часа, вытирая пот и разглядывая отбитые пальцы — разгрузка дело суровое, — я выхожу обратно на улицу. Пахомыч-грузчик к концу был уже на полном автопилоте, как тень Гамлета.Пришлось самому разгружать. Но итог приятный — разгрузил, наехал, получил три банки вместо двух.

Немного, но всё в копилку.

Иду и думаю: а чего я лечу? На сегодня вроде всё. После полутора месяцев дикого холода погода стала походить на нормальную зиму, а не на кадры из фильма про ледниковый период. Можно просто идти.

Прямо у выхода из проулка стоит «восьмёрка». Вишнёвого цвета, лакированная, она выглядит здесь как пришелец из будущего. ВАЗ-2108 только-только начали выпускать — с конца восемьдесят четвёртого, — и для большинства это «зубило», символ достатка. Для меня — предвестник тех самых девяностых.

Мысль о том, что они на подходе, подстёгивает покруче любых гешефтов.

Только вот досада: моя «база данных» имеет огромную прореху. Про рынки, акции, взлёты и падения я знаю всё начиная с девяносто девятого — крах доткомов, ипотечный кризис две тысячи восьмого (вот где был настоящий обвал, а не детский сад восемьдесят седьмого), крипта. А что было до этого — почти ничего. Я никогда не интересовался биржей концом восьмидесятых- девяностых. Зачем? Валюта была в дефиците , да и не думал что плотно сяду на рынок.

Я знаю, что в октябре восемьдесят седьмого будет «Чёрный понедельник» — Доу-Джонс рухнет на двадцать два процента за день. На этом можно было бы поднять состояние, сыграв на понижение. Теоретически.

Практически — никак.

В восемьдесят пятом нет интернета. Чтобы выйти на западных биржевиков, нужно бежать на главпочтамт, заказывать международные переговоры, иметь счета в иностранных банках. Для пацана из Хабаровска это ненаучная фантастика. И даже если бы был выход — играть на бирже надо не рублями и не шоколадом, а валютой. Много валюты. А за валютные операции сейчас уезжают по этапу всерьёз и надолго.

Значит, стратегия другая. Сейчас я не Уолл-стрит. Сейчас я — первичное накопление. Собирать то, что не обесценится или быстро конвертируется. Заводить связи — И главное — дожить. Дожить до двухтысячных в здравом уме и с твёрдой валютой в кармане. А там я уже не пропущу ни одного ралли.

Я прошёл мимо вишнёвой «восьмёрки», отразившись в её блестящем боку. Красивая машина. Только я знаю, что через пятнадцать лет она будет ржавым корытом, а мир станет цифровым.

— Ничего, — сказал я себе тихо. — Поиграем ещё.

У подъезда стояла «восьмёрка». Вишнёвая. Лакированная. Та же или другая — не сразу понял. Подошёл ближе. Та же — узнал царапину на заднем крыле, заметил её ещё там, у магазина, и не придал значения. Значит, ехала за мной. Или ждала здесь, пока я нарежу круги. Лом? Кто-то из его круга? Я постоял секунду, пожал плечами и поднялся к крыльцу.

Подъезды в Хабаровске — это всегда тамбуры. Тяжёлые деревянные коробки с двойными дверями, чтобы отсекать лютый мороз. В узком пространстве между двумя дверями темно, пахнет сыростью, и мне там всегда не по себе. Я открыл вторую дверь, шагнул в полумрак — и кто-то резко схватил меня за рукав и плечо.

Тело сработало раньше головы. Резко сгибаюсь, бью затылком назад — глухой стон, хватка ослабевает. Разворачиваюсь, выкидываю локоть — его технично сбивают в сторону. От лоу-кика неизвестный уходит мягким перекатом.

— Твою мать, Пахомов! Ты чего такой резкий-то стал?

Глаза привыкли к тусклой лампочке. Передо мной стоял Сергей. Дядя Лили. Офицер КГБ. Тот самый, который неделю назад сложил меня пополам в моей же квартире.

— Какого хрена?

Краем глаза заметил: из пакета на пол медленно вытекает густая жидкость. Разбилась банка. Компот. Вот урод.

— Да я поговорить пришёл, — тихо сказал он, прижимая ладонь к губе. — Губу мне разбил, чёрт.

Он сплюнул кровь на бетонный пол. Я злобно усмехнулся — карма существует. Неделю назад складывал меня пополам, сейчас сам утирается. Сергей поднял глаза — и в жёлтом свете лампочки разглядел мой взгляд. Усмехнулся. Понял.

— Ну что, пойдём поговорим в машину?

— Зачем? По-моему, уже всё закрыли.

— Как-то не по-человечески получилось.

Этот человек не из тех, кто извиняется за удары под дых. Если офицер КГБ говорит «не по-человечески» — значит, ему что-то нужно.

— Есть что предложить? —тяну я время

Не борзей, Пахомов. Ты тоже урод хороший. Жду в машине. Не придёшь — твои проблемы.

Он потянул дверь

. Я вздохнул, глядя на мокрый пакет. — Компот только занесу.

— Что? — он придержал дверь, обернувшись. — Где достал?

— Там уже нету.

Я спустился, переодевшись в чистое. Сел на переднее сиденье. В салоне было по-настоящему тепло. Из динамиков хрипел Высоцкий: «Идёт охота на волков, идёт охота…»

Высоцкий в машине офицера КГБ — это звучало символично. Сейчас КГБ — монолит, порядок, контроль. А впереди — девяностые. Полный раздрай. Тогда будет охота на волков — только уже другая. Даже не верится

— Любишь Высоцкого? — он протянул пачку «Мальборо». — Угощайся. — Не курю.- отрезаю я, что ему надо ? Что за разговор?

— Ну да, Лиля говорила.

Он прикурил сам. Я приоткрыл окно — морозный воздух тонкой струйкой ворвался в тепло салона. Кассета в магнитоле закончилась и начала противно шуршать. Сергей не пошевелился, чтобы перевернуть. Сидел, смотрел перед собой, курил.

— Извини, — сказал он наконец. — От меня и от брата.

Я поперхнулся. Извинения от «конторы» — это из разряда фантастики.

Я повернулся и посмотрел на него. Не на лицо — на руки. Сухие аккуратные костяшки человека, который умеет бить и знает куда. На безымянном — обручальное кольцо. На приборной панели тикали часы. А в голове снова всплыло.

1987 год. 19 октября. «Чёрный понедельник».

Я изучал этот год в 1999-м как эталонный образец рыночного краха. Именно то понимание — самая тёмная ночь всегда перед рассветом — позволило мне заработать на приличную жизнь задолго до пенсии. Правда, к концу той жизни я уже ничего особо и не хотел. Денег оставалось больше, чем я мог потратить.

В голове, как на терминале, побежали цифры. В сентябре восемьдесят седьмого пойдут первые звоночки — но никто не услышит. Если купить тогда опцион PUT на понижение индекса Доу-Джонса и продать его 19-го или 20-го октября — каждая тысяча долларов превратится в двадцать тысяч. А если сразу реинвестировать в подешевевший индекс, упавший до 1800 пунктов — к 1999 году на счету будет сто двадцать тысяч долларов. С одной единственной тысячи. А если с двух?

Зачем я это прокручиваю? А затем, что передо мной сидит человек, который может стать мостиком к этой тысяче.

— Сергей Николаевич, — сказал я медленно. Взял сигарету из его пачки — не чтобы курить, просто крутил в пальцах, разминая табак. Старый приём: когда грузишь человека тяжёлой информацией, дай его глазам зацепку. Пусть смотрит на руки, пока мозг переваривает слова. — Вы пришли ко мне домой. Избили. На глазах у матери и бабушки. Потому что ваша племянница назвала меня. Так?

— Так, — спокойно сказал он, не отрывая взгляда от сигареты в моих руках.

— Я с ней спал, — сказал я, глядя ему в зрачки. — Не вру. Но мы оба знаем, что я был не первым и не самым опасным персонажем для вашей семейной чести. Лиля просто выбрала того, кто под рукой. Удобного Пахомова.

Он молчал.

— Вы извинились. Это поступок. — Я сделал паузу, глядя, как тлеет кончик его сигареты. — Но вы здесь не только из-за совести. Вы здесь, потому что понимаете: если эта история выплывет — посыплется всё. Сын начальника. Лиля, которой шестнадцать. Аморалка, статья, малолетка. Для Начальника — волчий билет. Но и брату тоже конец, да и на вас тень ляжет такая, что никакой отдел кадров не отмоет.

Я медленно переломил сигарету пополам и бросил в приоткрытое окно.

— Две тысячи рублей. И мы забываем об этом визите, о синяках и о фамилии Димы. Навсегда.

Сергей Николаевич медленно выдохнул дым. Лицо — каменная маска. Пальцы на руле побелели.

— Да ты охренел, Пахомов… — голос низкий, вибрирующий от ярости. — Один мой звонок — и ты из этого города уедешь в вагоне для скота.

Я не отодвинулся. Наоборот, чуть подался вперёд.

— На двух взрослых мужиков, которые вдвоём избивали несовершеннолетнего у него дома, на глазах у матери и бабушки. У меня дома вы вели себя как боги. А там — просто люди, которые очень боятся огласки.

У него на щеке дёрнулся желвак.

— У вас есть выбор. Или включаете «силовика» и ломаете мне жизнь — но тогда я потяну за собой всех. Или мы заключаем сделку. Вы платите за тишину. Я не держу зла.

Кассета шуршала. Сергей Николаевич молчал. Это молчание было самым опасным моментом в моей новой жизни. Он взвешивал.

Я вышел из машины.

Резкий короткий сигнал клаксона разрезал морозную тишину. Я медленно обернулся. Стекло «восьмёрки» опустилось.

— Сядь.

Я пожал плечами и снова нырнул в тепло салона. Сергей Николаевич не смотрел на меня. Барабанил пальцами по рулю — и в этом жесте было больше нервов, чем во всём предыдущем разговоре.

— Две тысячи ты не получишь, — отрезал он наконец. — Получишь тысячу. Она здесь, у меня в кармане.

Он достал из внутреннего кармана увесистый сверток, перехваченный резинкой. Пачка десяток в упаковке. Огромная куча денег по меркам восемьдесят пятого.

— Кто же мог подумать, что ты такой борзый, — он ухмыльнулся, но в глазах было не злость, а что-то похожее на мрачное признание. — Остальное буду должен. Идёт? Услугой.

Он протянул руку. Я посмотрел на его ладонь, потом на деньги. В этой системе «быть должным» офицуру КГБ — это либо смертный приговор, либо высшая форма страховки.

— Идёт. — Я крепко пожал его руку. Ладонь как наждак. — И это условие можно обналичить прямо сейчас. Мне нужна работа.

— Работа? — он вскинул брови.

— Нормальная. Для школьника. Рублей сто двадцать в месяц. Трудовая книжка, подпись. Найдёте — будем в расчёте по остатку.

— Хм. Ты знаешь, что у меня зарплата двести двадцать плюс звездочки ? Ты замахнулся на оклад взрослого спеца.

Я усмехнулся, пряча сверток во внутренний карман. Вес приятный, греет похлеще печки.

— Ага. И именно поэтому у вас «восьмёрка» новой модели, «Мальборо» в бардачке и тысяча в кармане на вечерние расходы. Мы же взрослые люди, Сергей Николаевич.

Он замер. Потом внезапно расхохотался — громко, искренне, откинувшись на подголовник.

— Охренеть… Ладно, Пахомов. Хорошо. Я подумаю. Держи деньги и выметайся.

— А работа?- включил я дурака

— Попробую решить, — буркнул он, уже серьёзно. — Иди уже. Пока я не передумал.

Я вышел. «Восьмёрка» взревела, шлифанула подмёрзший асфальт и стремительно ушла со двора, оставив после себя только запах дорогого выхлопа и горького табака.

Я поднялся домой, чувствуя, как дрожат руки. Твою мать. А ведь ещё надо на фабрику.Поменять барматуху

Достал дневник. Записал.

До 19 октября 1987 года — чуть больше двух лет.

Математика выживания простая. Чтобы провернуть «сделку века» на обвале Доу-Джонса, мне нужны не деревянные рубли — нужны доллары. Две тысячи долларов. В стране, где за хранение валюты полагается статья 88 УК РСФСР вплоть до высшей меры, это звучит как смертный приговор. Но другого пути нет.

План «Зигзаг»:

Первое — конвертация. Тысячу рублей от Сергея нужно превратить в доллары. Это рынок валютчиков и фарцовщиков — грязный, опасный, контролируемый той же конторой. Но другого входа нет.

Второе — выход на связь. Как оставить ордер на покупку PUT-опциона из закрытого СССР? Это главная головоломка. Нужен посредник там — либо иностранец, либо кто-то из торгпредства с доступом к внешним счетам.

Третье — легализация. Даже если я подниму двадцать — сорок тысяч долларов, привезти их в Хабаровск в чемодане нельзя. Они должны осесть в западном банке до лучших времён. До тех пор, пока границы не откроются и система не рухнет.

Я закрыл дневник и посмотрел на тысячу рублей на столе. Это не деньги. Это семена. Главный вопрос не «что делать». Главный вопрос — как выжить.