Глава 3 Тоска

Лежу и смотрю в потолок. Третий день лежу. Побелка, трещина в углу, пятно у окна — уже знаю наизусть. Потолок не отвечает.

Я читал про попаданцев. Много читал. Там всегда одно и то же: радость, второе дыхание, новое тело, впереди — шанс всё исправить. Красиво. На деле — не так.

Я лежу на продавленном матрасе в комнате на двоих с братом и пытаюсь не врать самому себе. До пенсии я работал в психиатрии. Довольно долго. Пять стадий принятия реальности я мог назвать во сне: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

Я всегда думал — самонадеянно, как выясняется, — что человеку, знающему эту механику, будет легче через неё пройти. Смешно. Знание карты не делает дорогу короче.

Где я сейчас? Принятие. Но с оттенком страха. Затяжное, вязкое состояние — без энергии, без движения. Как будто всё уже случилось, а ты просто лежишь и ждёшь.

В первую будучи стельку пьяный — мне приснился сон. Или не приснился. Я видел свои похороны. Вид сверху, немного сбоку. Люди, много людей. Плач, движение — и ощущение, что всё это не про меня.

Никто не смотрел на меня. Никто не реагировал. Я как будто был — и меня не было.

В конце, когда всё начало растворяться, остались трое. Жена. И две мои внучки. Они стояли у могилы и рыдали. Вот тогда меня и пробило. Не страх смерти. А понимание: меня там больше нет.

Три фигуры. И меня там нет. Это не жалость к себе. Это тоска меня с ними больше нет

Проснулся утром. За столом сидел брат — натягивал носки, не глядя на меня. Мы никогда не были близки. Он меня не любил. И, если честно, было за что. Доставал я его тогда плотно.

Он не говорил ничего. Ему не надо было. Поднялся, мельком посмотрел в мою сторону и вышел.

На кухне зазвенела посуда, послышался голос бабушки. А меня перекосило. Школа — мимо.Не пойду. Выйти и с кем-то общаться — страшно и непонятно. Как это возможно, что все живы?

Это невозможно переварить. Поэтому я сделал то, что мог. Имитировал болезнь. Ходил в туалет, изображал спазмы, махал рукой — «не трогайте» — и заваливался обратно в кровать.

Понятно, долго так не протянешь. Но мне нужно было время. Переварить. Пройти стадии.

Второй шанс. Красиво звучит. Пока не начинаешь думать, что именно с ним делать.

Ты знаешь, что будет. Ты знаешь, кто умрёт и когда. Ты знаешь, какие решения окажутся ошибками. И что?

Ты уже жил. И жил именно так, как жил — потому что был тем, кем был. Знание будущего не меняет характер. Оно только добавляет груз.

Да, здесь мои родители. Здесь бабушка. Здесь тот кусок жизни, который я потерял. Но это не подарок. Это откат.Шестьдесят лет тому назад,это же эпоха.

Жена, дети, внуки — там и остались. Их здесь нет. И это не абстракция. Это пустота. Прямая, конкретная, без возможности закрыть.

И тело.

Вот тут главное. Это не «я в молодом теле». Это моё старое сознание, засунутое в чужой механизм. Тело пятнадцатилетнего пацана — со всеми его гормонами, тупостью и кривыми настройками. И оно сильнее меня.

Мне хочется курить. Не «вспомнил» — а именно хочется. Физически. Ломка.

Мне хочется лежать и ничего не делать. Мозг тянется к книге на столе — какая-то жвачка про двух подростков в деревне, и он реально ждёт, когда они поцелуются.

Бред. Цензурная бодяга для воспитания молодёжи. И это я читал?

Следующая проблема.

Я не любил своё детство. Не потому что оно было ужасным — нет, обычное. Просто мир за дверью казался полным плохих людей. Драчливые мальчишки. Девчонки, которым я был неинтересен. Учёба, которая не давалась. Спорт, где надо вкалывать.

Проще было лежать в кровати, читать книги и думать: вот когда вырасту…

Это была не глупость. Это была привычка. Уход от жизни. Нежелание в неё лезть.

Таким было моё детство до пятнадцати лет. А потом появились друзья из центра города — и я как будто открыл глаза. Оказалось, можно не только мечтать. Можно играть во взрослую жизнь. Курить, пить, драться.

Ну как драться — если слабее, можно и в морду дать. Если сильнее тебя — стерпеть.

Тогда мне это казалось круто. Сейчас — стая дегенератов.

Но отрицать нельзя: именно эта компания подготовила меня к девяностым. В восемьдесят пятом в центре города уже было всё: наркотики, проституция, банды, фарцовщики, блатные.

Система была выстроена. Почва была готова.

Я прошёл по краю.

Хочу ли я снова туда? Нет.

Да, это дало понимание. Но это же меня и ограничило. Не хватило дисциплины. Не хватило умения учиться. Не хватило системности.

Когда я оказался в Израиле — это ударило жёстко. Старые правила не работали. А новых у меня не было.

Я встал. Упал на пол. Начал отжиматься.

Всегда так делал, когда начинал ломать себя. Не знаешь, что делать — займи тело.

Раз. Два. Три. Пять. Десять.

Руки задрожали. Дыхание сбилось.

Твою мать.

Я забыл, каким был. Сто девяносто роста. Шестьдесят восемь килограммов. Худой. Сутулый. Впалые глаза.

Даже в семьдесят шесть я чувствовал себя лучше.

Дошёл до ванной. Посмотрел в зеркало. Причёска — хрен поймёшь что. Лицо синюшное. Мешки под глазами. Щёки впали. Руки — палки. Плеч нет.

Отстой.

Я вспомнил себя в Израиле. Качался как сумасшедший. Плечи, руки, спина.

А тут…

Грустно. Но это я. И с этим надо работать.

— Ба, — крикнул я на кухню, — свари, пожалуйста, гречневую кашу и три яйца.

— Ты заболел?

— Нет. Начал.

Хватит лежать. Этого уродца надо откармливать.

Из своей жизни я хочу только одно — прожить её с той же женщиной. Но проживать её так же — не хочу. Не хочу тех же ошибок, той же пустоты, тех же «не хватило» и «не успел».

Израиль? Не факт, что всё будет так же.

Значит, будем строить другую траекторию. С нуля. Здесь. Сейчас. В этом теле.

Я вернулся в комнату, сел на кровать, открыл школьный дневник. Нашёл чистый лист — сойдёт.

На первой странице написал три слова:

Что я знаю.

Это будет длинный список.

Лежу и смотрю в потолок. Третий день лежу. Побелка, трещина в углу, пятно у окна — уже знаю наизусть. Потолок не отвечает.

Я читал про попаданцев. Много читал. Там всегда одно и то же: радость, второе дыхание, новое тело, впереди — шанс всё исправить. Красиво. На деле — не так.

Я лежу на продавленном матрасе в комнате на двоих с братом и пытаюсь не врать самому себе. До пенсии я работал в психиатрии. Довольно долго. Пять стадий принятия реальности я мог назвать во сне: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

Я всегда думал — самонадеянно, как выясняется, — что человеку, знающему эту механику, будет легче через неё пройти. Смешно. Знание карты не делает дорогу короче.

Где я сейчас? Принятие. Но с оттенком страха. Затяжное, вязкое состояние — без энергии, без движения. Как будто всё уже случилось, а ты просто лежишь и ждёшь.

В первую будучи стельку пьяный — мне приснился сон. Или не приснился. Я видел свои похороны. Вид сверху, немного сбоку. Люди, много людей. Плач, движение — и ощущение, что всё это не про меня.

Никто не смотрел на меня. Никто не реагировал. Я как будто был — и меня не было.

В конце, когда всё начало растворяться, остались трое. Жена. И две мои внучки. Они стояли у могилы и рыдали. Вот тогда меня и пробило. Не страх смерти. А понимание: меня там больше нет.

Три фигуры. И меня там нет. Это не жалость к себе. Это тоска меня с ними больше нет

Проснулся утром. За столом сидел брат — натягивал носки, не глядя на меня. Мы никогда не были близки. Он меня не любил. И, если честно, было за что. Доставал я его тогда плотно.

Он не говорил ничего. Ему не надо было. Поднялся, мельком посмотрел в мою сторону и вышел.

На кухне зазвенела посуда, послышался голос бабушки. А меня перекосило. Школа — мимо.Не пойду. Выйти и с кем-то общаться — страшно и непонятно. Как это возможно, что все живы?

Это невозможно переварить. Поэтому я сделал то, что мог. Имитировал болезнь. Ходил в туалет, изображал спазмы, махал рукой — «не трогайте» — и заваливался обратно в кровать.

Понятно, долго так не протянешь. Но мне нужно было время. Переварить. Пройти стадии.

Второй шанс. Красиво звучит. Пока не начинаешь думать, что именно с ним делать.

Ты знаешь, что будет. Ты знаешь, кто умрёт и когда. Ты знаешь, какие решения окажутся ошибками. И что?

Ты уже жил. И жил именно так, как жил — потому что был тем, кем был. Знание будущего не меняет характер. Оно только добавляет груз.

Да, здесь мои родители. Здесь бабушка. Здесь тот кусок жизни, который я потерял. Но это не подарок. Это откат.Шестьдесят лет тому назад,это же эпоха.

Жена, дети, внуки — там и остались. Их здесь нет. И это не абстракция. Это пустота. Прямая, конкретная, без возможности закрыть.

И тело.

Вот тут главное. Это не «я в молодом теле». Это моё старое сознание, засунутое в чужой механизм. Тело пятнадцатилетнего пацана — со всеми его гормонами, тупостью и кривыми настройками. И оно сильнее меня.

Мне хочется курить. Не «вспомнил» — а именно хочется. Физически. Ломка.

Мне хочется лежать и ничего не делать. Мозг тянется к книге на столе — какая-то жвачка про двух подростков в деревне, и он реально ждёт, когда они поцелуются.

Бред. Цензурная бодяга для воспитания молодёжи. И это я читал?

Следующая проблема.

Я не любил своё детство. Не потому что оно было ужасным — нет, обычное. Просто мир за дверью казался полным плохих людей. Драчливые мальчишки. Девчонки, которым я был неинтересен. Учёба, которая не давалась. Спорт, где надо вкалывать.

Проще было лежать в кровати, читать книги и думать: вот когда вырасту…

Это была не глупость. Это была привычка. Уход от жизни. Нежелание в неё лезть.

Таким было моё детство до пятнадцати лет. А потом появились друзья из центра города — и я как будто открыл глаза. Оказалось, можно не только мечтать. Можно играть во взрослую жизнь. Курить, пить, драться.

Ну как драться — если слабее, можно и в морду дать. Если сильнее тебя — стерпеть.

Тогда мне это казалось круто. Сейчас — стая дегенератов.

Но отрицать нельзя: именно эта компания подготовила меня к девяностым. В восемьдесят пятом в центре города уже было всё: наркотики, проституция, банды, фарцовщики, блатные.

Система была выстроена. Почва была готова.

Я прошёл по краю.

Хочу ли я снова туда? Нет.

Да, это дало понимание. Но это же меня и ограничило. Не хватило дисциплины. Не хватило умения учиться. Не хватило системности.

Когда я оказался в Израиле — это ударило жёстко. Старые правила не работали. А новых у меня не было.

Я встал. Упал на пол. Начал отжиматься.

Всегда так делал, когда начинал ломать себя. Не знаешь, что делать — займи тело.

Раз. Два. Три. Пять. Десять.

Руки задрожали. Дыхание сбилось.

Твою мать.

Я забыл, каким был. Сто девяносто роста. Шестьдесят восемь килограммов. Худой. Сутулый. Впалые глаза.

Даже в семьдесят шесть я чувствовал себя лучше.

Дошёл до ванной. Посмотрел в зеркало. Причёска — хрен поймёшь что. Лицо синюшное. Мешки под глазами. Щёки впали. Руки — палки. Плеч нет.

Отстой.

Я вспомнил себя в Израиле. Качался как сумасшедший. Плечи, руки, спина.

А тут…

Грустно. Но это я. И с этим надо работать.

— Ба, — крикнул я на кухню, — свари, пожалуйста, гречневую кашу и три яйца.

— Ты заболел?

— Нет. Начал.

Хватит лежать. Этого уродца надо откармливать.

Из своей жизни я хочу только одно — прожить её с той же женщиной. Но проживать её так же — не хочу. Не хочу тех же ошибок, той же пустоты, тех же «не хватило» и «не успел».

Израиль? Не факт, что всё будет так же.

Значит, будем строить другую траекторию. С нуля. Здесь. Сейчас. В этом теле.

Я вернулся в комнату, сел на кровать, открыл школьный дневник. Нашёл чистый лист — сойдёт.

На первой странице написал три слова:

Что я знаю.

Это будет длинный список.

Зазвонил телефон.

Не мобильный — стационарный, дисковый, с тугим диском и тяжёлой трубкой, которой при желании можно было убить человека. Звонок резкий, настойчивый. Советские телефоны не имели опции сменить рингтон. Я усмехнулся: до этих опций ещё лет двадцать, и ещё надо сказать спасибо, что телефон вообще есть.

— Игорь, тебя, — бабушка подала трубку, поджав губы.

Вид у неё был такой, будто она уже всё про меня поняла и давно вынесла приговор. Бабушки умеют это лучше следователей: знать без слов, молчать так, что тебе самому хочется признаться.

Я взял трубку.

— Здорово. Ты куда пропал?

С трудом понимаю, кто это. Потом доходит. Олег. Голос знакомый, но слышу я его как будто издалека, сквозь время, сквозь шестьдесят лет туда и обратно.

— Да так... траванулся, — говорю с задержкой.

— Знаю я твоё «траванулся». Я тебе говорил — кури траву. Нет, ты свою бормотуху пил.

— Ну да, — хмыкаю я. — Когда у вас трава есть, вы довольны, что я вам на хвост не падаю. А как нет — так сразу за здоровый образ жизни. Курите свою траву и будьте здоровы.

Олег засмеялся.

— Это да, тут ты прав.

Пауза.

— Приедешь сегодня? Тут девчонки.

Я усмехнулся. Знаю я ваших девчонок. За всё время было только пару приличных.

Но в этот момент тело отреагировало само. Как будто кто-то внутри щёлкнул переключателем. Я выпрямился. В груди коротко дёрнуло.

— Да... — голос вышел хриплый, чужой. — Сейчас подъеду.

— Ну давай. И сигарет купи.

Короткие гудки.

Я медленно опустил трубку и замер. Сердце колотится. В ушах шум.

Твою мать. Это не я. Это тело. Гормональный шторм. Меня накрывает от одного слова — «девчонки». Я и забыл, что так может быть.

* * *

«Сейчас доеду» — это легко сказать.

Хабаровск длинный, вытянутый вдоль Амура. От меня до Олега — минут сорок на автобусе. Если повезёт с экспрессом — двадцать пять. Если нет — стоишь на остановке и ждёшь, пока мороз не доберется до всего, до чего может добраться.

Я вышел на улицу.

Хабаровск в январе — это не просто холод. Это отдельная форма враждебности. Минус тридцать — и воздух уже не воздух, а стекло. Вдыхаешь — и чувствуешь, как он ломается у тебя внутри.

Деревья в инее стояли белые, неподвижные, как будто их не вырастили, а поставили. Снег под ногами не скрипел — визжал. Пятиэтажки-хрущёвки тянулись одна за другой, одинаковые, усталые, в одном и том же грязновато-жёлтом цвете, который зимой казался особенно безнадёжным. Из труб котельной валил густой белый пар. Почти красиво. Почти.

На остановке стояло человек шесть. Все в тёмных пальто — серых, синих, коричневых. Зимняя одежда как зимняя форма: шапки-ушанки — кроличьи, норковые у тех, кому повезло, из чего придётся у остальных. Лица закрыты шарфами. Из-под ткани валит пар. Никто не разговаривает. Все просто стоят и ждут.

Автобус пришёл через десять минут. ЛиАЗ.

Двери открылись с металлическим выдохом, и сразу в лицо ударил знакомый запах: резина, мороз, чужие шубы, чуть-чуть солярки. Запах советского транспорта. Его невозможно спутать ни с чем.

Внутри было не тепло — просто менее холодно. Окна снизу замёрзли наполовину, сверху стекло затянулось узорами, как будто кто-то ночью рисовал на нём тупым ножом.

Женщина в пуховом платке держала авоську с молоком. Мужик в ондатровой шапке — такие носили те, у кого было. Два студента в блестящих синих болоньевых куртках сидели у задней площадки. Тогда болонья считалась шиком. Не у всех была.

За стеклом плыл город. «Продукты». «Галантерея». «Ремонт обуви». Магазин «Океан» — рыба в витрине, которую видно всегда, а купить можно не всегда. Очередь — человек двадцать. Молча. Терпеливо. Как умели только тогда. Очередь была такой же частью жизни, как погода, как мат, как дефицит.

Пока ехал, меня немного отпустило. Включилась голова.

Что это было? Откуда такая зависимость от несбалансированного тела? Привычка? Зачем ехать в мороз, просто чтобы потусоваться? Мне что, делать нечего? У меня планов — целина непаханая?

В итоге плюнул и решил: просто зайду, посижу, посмотрю. Скажу пару слов — и уйду.

Контроль над телом. Ну-ну.

* * *

Я зашёл к Олегу и кинул на стол пачку «Родопи».

«Родопи» — болгарские, пятьдесят копеек. Не «Беломор» и не «Прима» — уже почти статус. До «Кэмела» — как до Луны. «Кэмел» был у фарцовщиков. Нам доставались «Родопи». Пять рублей осталось. Пачка смела десять процентов бюджета. А планов — до хрена. С родителей тянуть не буду. Это сразу нет.

Я сел на подоконник, машинально погладил кота Олега — рыжего, наглого, жирного. Как он выживает в этой накуренной комнате — загадка. Хотя, может, именно он тут единственный и выживает правильно: жрёт, спит и никуда не лезет.

Огляделся. Комната как у всех. Стенка — советская, полированная, тяжёлая, коричневая. За стеклом хрусталь, который никто никогда не достаёт. Ковёр на стене — тёмно-красный, геометрический. Обои жёлтые в цветочек, у батареи чуть отошли. На батарее сохнут носки. С кухни тянет жареной картошкой.

Олег сидит, закинув ногу на батарею. Перед ним пепельница с горой окурков. На нём треники с вытянутыми коленями и серый свитер. Федя — в углу, длинный, нескладный, косится на девчонок. На нём джинсы «Монтана» и цветная рубашка навыпуск. На мне — брюки из универмага и свитер в ромбик.

Моя внучка сказала бы: «Дед, это трэш». Ну да. Мне пофиг.

Шурик с Сашкой торчат на кухне — курят дрянь в форточку. Понятно: мать Олега не разрешает курить наркоту дома, сразу учует.

Я перевёл взгляд на девчонок.

А девчонки-то нормальные.

Одеты по-смешному — но это если смотреть отсюда, из моего времени. Для восемьдесят пятого — вполне. У одной чёлка набок, намертво залитая лаком «Прелесть». Запах этого лака я помню до сих пор. Уши оттянуты серьгами-тетраэдрами — тогда это называлось «авангард». Белый свитер крупной вязки с красным узором, серые колготки, вязаные гольфы. Пухленькая, с живым лицом.

А вот вторая — красивая. Глаза тёмные, из тех, что всё замечают, но не торопятся давать тебе понять, что уже всё поняли. Волосы в высоком хвосте с яркой резинкой. Джемпер в розово-лиловую полоску, брючки в облипку, туфли на низком каблуке с квадратным носом.

Рядом с ней сидит парень. Плечом прилип. Но рука не на плече.

Значит, не её. Или почти не её.

— Привет, — спокойно бросаю я, продолжая их разглядывать. — Игорь.

Пухленькая засмущалась, но быстро собралась.

— И тебе привет, — сказано как можно развязнее.

Ух ты. Бывалая.

Вторая улыбнулась — открыто, без дешёвого кокетства.

— Лилия.

Я кивнул. И сразу увидел, как напрягся парень рядом с ней.

— Скажи, Лилия, — говорю я, не отводя взгляда, — а как твоей подруге живётся без имени?

— В смысле? — нахмурилась пухленькая.

— В прямом. Представились. Имя называть надо. Или вас во дворцах не учили?

И сразу, не глядя на пухленькую, перевожу взгляд на Лилию:

— Извини, к тебе это не относится.

— Слышь, чмо, — выдал парень. — Ты за базаром следи.

Лилия спокойно сбросила его руку и повернулась к нему:

— Её Ира зовут. А ты успокойся.- она повернулась к парню

Понятно. Он во френдзоне.

Я улыбнулся. Широко. Открыто.

И в этот момент понял, что происходит. Меня несёт. Вся злость, вся ломка за эти три дня, весь внутренний шум — всё это сейчас вылезает наружу. И я уже опять не управляю этим до конца.

Чёрт. Мне становится легче, но я знаю, чем это кончится.

— Ну пойдём, друг мой, — говорю я, поднимаясь.

Где-то далеко в голове стучит мысль:

Игорь, это же дети. Ты куда лезешь?

Но поздно. Тело уже решило. И я точно помню, сколько раз за это нарывался потом, в девяностых. Один раз даже знакомых из шестого отдела пришлось подтягивать.

— Куда? — дёрнулся парень.

— Учить тебя, как с людьми разговаривать. Козёл.

Я даже не посмотрел на него. Пошёл одеваться в коридор.

* * *

В подъезде пахло как положено: кошками, сыростью и куревом. На батарее стояла банка с окурками. На первом этаже висела одна лампочка — жёлтая, ватт сорок. Свет от неё был такой, будто его тоже давно пора списать.

Я хлопнул выходной дверью, повернулся к парню —

И сразу прилетело. По уху. Глухо. С разворота.

Ну козёл. Ты сам нарвался.

Я качнулся, но не упал. Голова сработала быстрее тела и отдала команду: шаг назад. Руки поднялись сами.

Не бей. Ты взрослый. Он ребёнок. Остановись.

Но руки уже жили отдельно.

Парни выскочили следом — первого удара не видели. Иначе его уже тормознули бы. Так начинать было нечестно даже по их меркам.

Он мазнул второй рукой, пытаясь напрыгнуть и сократить дистанцию. Смещение в сторону — и сразу ответ. Ногой. Жёстко, в бедро.

Он присел, потерял баланс и сел на колено.

А как ты хотел? Кикбоксинга ещё нет, но скоро будет. «Кровавый спорт» ещё не вышел, но Ван Дамм, по-моему, уже снимается.

Правой в ухо. Коленом в лицо. Он отлетел и поехал по утоптанному снегу, схватившись за нос. Кровь.

Всё. Секунд десять.

Слишком быстро. Слишком просто. Даже неинтересно.

И тут же — откат.

Чёрт, Игорь. Ты же ребёнка избил. Просто избил. За что?

Я стою и смотрю. И не понимаю, что именно меня больше бесит — он, я или то, как легко всё это получилось.

— Витя! — Ира подлетела к нему и упала рядом. — Витечка, что с тобой?!

Парни стоят и смотрят. Никто не лезет. И правильно.

Я перевёл взгляд на Лилию. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Без улыбки. Но уходить не спешит.Нот в глазах интерес и любопытство.

Уже страшно.Девочка с потенциалом не одного вот так под танки бросит

* * *

Я прошёл мимо. Молча. Поднялся обратно, взял шапку и куртку у Олега, снова спустился.

Виталик сидел, зажав нос. Кровь капала на снег.

На площадке стояли Олег с Федей. Смотрели на меня так, будто видели впервые.

— Ну ты даёшь... — пробормотал Олег.

Я ничего не ответил. Толкнул дверь и вышел.

Мороз принял сразу. Минус тридцать пять.

Ненавижу зиму.

Я шёл по Карла Маркса, и снег скрипел под ногами на каждом шагу. Иногда ноги начинали скользить — под снегом прятался предательский лёд. Редкие прохожие. Пустая улица.

На душе было тоскливо.

Я вернулся в детство с новыми мозгами. И в первой же нормальной ситуации сделал всё так же, как раньше. Вначале действие, потом откат и анализ. Почему не наоборот? И всё же я понимал: по-другому я бы не поступил. Это характер.

Это и есть самое страшное в старой прошивке.

Она просто включается.

Домой я вернулся в отвратительном настроении. Ухо ныло, тянуло, отдавало в голову. В автобусе пытался прижимать его к холодному стеклу — не помогало. В какой-то момент поймал взгляды двух девчонок напротив: хихикали, переглядывались. Потом дошло — ухо, наверное, уже распухло. Натянул шапку пониже, задел больное место, тихо выругался.

Автобус трясся. Люди молчали, каждый в себе. И только у меня внутри всё гудело — не от удара, от того, как быстро всё вышло из-под контроля. Как легко. Мороз снаружи уже не чувствовался — тело было перегрето изнутри. Злость, адреналин, остатки драки — всё это ещё держало.

Поднялся по лестнице, открыл дверь. Дома пахло едой — картошка, мясо, что-то жареное. После мороза это почти физически ударило. И вместе с запахом пришло другое — толчок под рёбрами. Не от удара. От узнавания. Это дом родителей. Тот самый. Тот, который я потерял но он уже не родной.

И я хотел не сюда. Я хотел к жене. К привычным вещам. К кружке на балконе, к запаху её духов в коридоре, к тому, как она ворчит на меня. К тишине, которая держит, а не давит. Ничего этого не будет ещё шестьдесят лет. Если вообще будет.

Я замер в прихожей, не снимая ботинок. Стоял и дышал. Просто дышал.

На кухне сидели. Отец за столом, с вилкой в руке, чуть развалившись. Уже под градусом — не сильно, но достаточно, чтобы язык стал свободнее, чем надо. Мама напротив, спокойная. Брат рядом — ел молча, уткнувшись в тарелку.

— О, явился. Ты сегодня рано. Что, даже есть с нами будешь?

Вроде шутка — а на деле подкол.

Я сел молча.

— Ты где вообще шляешься? В школу тебе не надо? Или уже всё, закончил?

Раньше именно здесь я сразу отвечал — резко, с наездом. Сейчас смотрел на тарелку и ждал, пока пройдёт первый импульс.

— Надо. Пойду.

— Пойдёт он… Ты уже месяц как «пойдёшь». И спорт забросил. Тренер приходил — по баскетболу. Спрашивал, куда пропал.

Я поднял глаза.

— И что?

— А то, что был парень — а стал… Посмотри на себя. Дохлый. Сутулый. Ни учёбы, ни спорта.

Я почти улыбнулся. Не потому что смешно — потому что раньше именно здесь всё и взрывалось: ответ на ответ, слово на слово, хлопок дверью.

Сейчас я смотрел на него иначе. Не на «отца, который достаёт», а на мужика лет сорока с небольшим, который живёт так, как умеет, и разговаривает так, как его научили. Он не злой. Он растерянный. Признаться в этом не может — не тот язык, не то поколение.

— Спорт — это дисциплина. Характер. А ты что? Книги читаешь и шляешься.

— Понял.

Он даже сбился.

— Чего ты понял?

— Что надо вернуться.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

— Гена, отстань от ребёнка, — сказала мама устало. — Иди спать.

В пятнадцать я стал агрессивным — мог влететь в скандал моментально. А сейчас моё поведение — спокойное, ровное — было им непонятно. Это читалось по лицу матери: что-то не так, но что именно — непонятно.

Брат ел, не поднимая головы. Я перевёл взгляд на него, провёл рукой по волосам, чуть взъерошил. Он сразу напрягся: спина сжалась, плечи поднялись — ждал подзатыльника. Рефлекс.

Я убрал руку.

— Привет, Лёлик.

Он посмотрел на меня удивлённо, кивнул и снова уткнулся в тарелку.

С братом всегда было криво. Не потому что плохой — хороший парень. Просто мы были разные, и я в том возрасте мало кого умел любить нормально: всё через раздражение, через соперничество. Могли быть ближе. Должны были.

Я доел молча, поставил вилку.

— Я уберу.

Встал, отнёс тарелку в раковину. Вода зашумела. Обычные звуки. Домашние. Я стоял и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не проходит — но становится яснее.

Закрыл дверь комнаты, сел на кровать, взял дневник. На первой странице — три слова: «Тело. Мозги. Деньги». День насмарку. Стоило прозвучать слову «девочки» — и всё полетело.

Я вспомнил сына. Того, взрослого, из той жизни. Он всегда говорил с улыбкой: «Чем сложнее, тем интереснее». Сердце отозвалось. Ещё один человек, которого я не увижу. Может быть — никогда.

Взял ручку. Написал: «Что я знаю».

Если ничего не менять — будет то же самое. Просто. Жёстко. Без вариантов.

Тело сильнее головы, если его не контролировать. Слово «девчонки» — и я уже не я, я — реакция. Либо учишься управлять, либо тебя ведут.

Дисциплина важнее настроения. Не хочется — не аргумент. Есть задача — делаешь.

Зачеркнул «нельзя жить на старых реакциях» и написал сверху: «не буду». «Нельзя» — это для тех, кто ещё торгуется.

Откинулся, посмотрел в потолок. Те же трещины. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь я видел, где именно всё ломается. Раньше можно было сказать «так получилось». Теперь — нельзя.

Дверь резко открылась. Я быстро закрыл дневник. Вот что бесило эти три дня: никакого личного пространства. Каждый может завалиться в любой момент, без стука. Для них — нормально. Для меня, с шестью десятками лет привычки к закрытым дверям, — как холодный душ.

— Ты как? Ухо покажи.

Она посмотрела, поцокала языком.

— Лёд приложи. И не лезь больше.

Не спросила, с кем дрался. Не спросила, зачем. Мать умеет так — сказала главное и всё.

— И иди к телефону. Девочка.

Я вышел в коридор. Бабушка уже стояла у телефона, как часовой. С кухни не доносилось ни звука посуды. Вся квартира слушала. Прелесть мира без мобильных: один телефон на всех, и любой разговор — общее событие.

Я взял трубку.

— Да.

— Привет. Это Лиля.

— Привет Ты как номер узнала?

— Федя дал. В обмен на телефон Иры.

Федя:?. Надо же.

— Так ты у нас ещё и махинатор.

— Просто хотела с тобой поговорить.

Понятно. Мальчик навалял другому мальчику — и к вечеру девочке хочется поговорить именно с тем, кто более альфа .Это физиология..

— Как там Виталик?

— Ирка его увела. Грозился, что старший брат тебя уроет.

— Брат один?

— Один. Здоровый. Штангист.

— Большой шкаф громче падает.

Лилия смеется в трубку

Пауза.

— Слушай, а ты когда ещё к Олегу? Может, встретимся, погуляем…

Ну вот.Я же говориил

Я мог бы пойти. Мог бы сказать: давай завтра. Часть меня уже почти готова — когда такое было, красивая девочка.

Меня?

Но другая часть, та, что только что писала в дневнике про старые реакции, понимала: войду — потащит туда же.Опять тупая жвачка отношений.Докажи что бы крут.

— Извини, Лиль, без вариантов. Школа завалена, тренировки начинаю. Не раньше чем через пару недель.

В трубке — пауза. Лёгкое разочарование, которое она попыталась скрыть.

— Да-а… Ну ладно. Запиши мой телефон.Если передумаешь, позвони.

— Давай.

Она диктовала. Я даже не взял ручку — смотрел в зеркало на своё ухо. Хороший вареник. Итог дня.

— Всё, записал. Созвонимся.

— Ну давай.

Я положил трубку. Развернулся. Мать стояла, руки в бока.

— Тебе девочка звонит, а ты как с ней разговариваешь?

— Ма, это не та девочка, с которой надо дружить.

Сказал — и сам услышал, как это звучит из уст пятнадцатилетнего. В её глазах появилось то выражение, когда сын вдруг начинает говорить как взрослый.

Я обошёл её и зашёл в комнату.

Брат сидел за столом, делал уроки. Когда я вошёл, он сразу напрягся — по спине, по плечам. Начал молча собирать тетради. По прошлому опыту ждал одного: сейчас его сгонят.

— Сиди, — сказал я. — Я на кухню..

Он поднял глаза. Такой взгляд бывает у человека, которому неожиданно сказали хорошую новость, но он ещё не решил, верить или нет.

Он ничего не сказал.

Я вышел на кухню и тихо закрыл дверь.

сел за стол и открыл дневник.

Ясно одно , вот так красиво как в книге не будет .

Снова всплыла фраза.

Чем сложнее тем тем интереснее.