Глава 49. Марк

«Если вы любите кого-то, отпустите его. Если он вернётся — он ваш, если нет — он никогда им не был.»

Ричард Бах

После долгого разговора с психологом я шёл по улице, чувствуя, как мысли постепенно складываются во что-то цельное, хоть и болезненное, как свежий шрам. Мне открылось то, что я слишком долго пытался контролировать — её чувства, её выбор, её внутренний мир, этот призрак Макса, что висел между нами столько времени. Я ошибся, вмешался, не дав ей самой прожить эту боль, разобраться в своих желаниях, вырвать этот корень с мясом. Я даже тайно от неё сделал тест на отцовство… Теперь, с запоздалым пониманием, я смирился: возможно, она уйдёт к нему навсегда. Готовился к этому каждый день этих месяцев, несмотря на то, что мысль об этом терзала меня, как нож в рёбрах, который медленно проворачивают. Но я понял главное: её страдания были для меня невыносимее, чем собственная боль. И если она хочет быть с ним — пусть. Я отпущу её, не имея права удерживать, цепляться, как утопающий за соломинку. Любовь — не клетка, а выбор. И я выбрал отпустить.

Когда Эмили вернулась домой той ночью, я сразу заметил: что-то в ней изменилось, сломалось и собралось заново, как ваза, склеенная золотом по трещинам. Она была словно обновлённой, воздух вокруг неё стал легче, без того скрытого напряжения, что отравляло наши дни. Я сидел на диване, перед телевизором, на котором что-то беззвучно транслировалось. И просто ждал в молчаливом принятии её решения, зная, что в этот момент не буду пытаться удержать, давить, требовать. Сердце колотилось, но я держался, как скала.

Эмили прошла по дому на цыпочках, заглянула к детям, я слышал её шаги, её дыхание у дверей. А потом вернулась в гостиную, подошла ближе. Её взгляд был мягким, свободным от того груза, что долго стоял между нами. В её глазах я увидел ту Эмили, которую знал раньше — яркую, живую, мою.

Она села рядом, и, словно изливая всю накопившуюся боль и усталость, положила голову мне на колени. Я начал перебирать её волосы, чувствуя, как в моём сердце пробуждается давно забытое тепло, смешанное с страхом — а вдруг это последний раз?

Она тихо прошептала, голос дрожал от волнения:

— Марк… Ник… я сделала тест… он твой

Я улыбнулся, не дав ей договорить, и мягко коснулся её щеки.

— Я знаю, Эмили. Я всегда это знал.

Она вздохнула, а потом вздрогнула, села прямо, посмотрела мне в глаза, без отведения, без страха.

— Марк… я не была у редактора.

Я молчал. Ждал. Сердце ухнуло в пятки. Дыши, чёрт возьми, дыши.

— Я ездила к Максу, — продолжила она, голос ровный, но в глазах — буря. — Прости. Я хотела разобраться в себе, в нас. Понять, что меня держит до сих пор. И знаешь… — она замолчала, взяла мою руку, сжала крепко. — Я ещё в дороге поняла: моя жизнь — это ты. С Максом было безумие, какое-то сумасшествие. Но знаешь, это безумие… оно родилось не в нём, не между нами. Оно родилось во мне. Если оно моё — значит, я в силах его контролировать. И знаешь, Марк… любовь важнее, чем страсть.

Я закрыл глаза. Страх накрыл, а вдруг это слова, чтоб смягчить удар? Вдруг завтра она снова сорвётся? Но нет. В её голосе была правда. Я притянул её к себе, обнял слишком крепко. Она уткнулась лицом мне в плечо.

— Эмили… — прошептал я хрипло, губы у её шеи. — Ты ведь вернулась ко мне?

— Навсегда.

И тогда я не выдержал. Поцеловал её — глубоко, нежно, но с той силой, что накопилась за всё это время ожидания. Я не сразу понял, в какой момент поцелуи перестали быть нежными. Может быть, когда она вцепилась в мои волосы, с силой прижав к себе. Может быть, когда я почувствовал, как что-то внутри меня лопнуло — тонкая плёнка самообладания, которую я так долго натягивал на себя, чтобы не сломать, не испугать её. Но теперь… теперь всё это было неважно.

Я подхватил её на руки, понёс в спальню, положил на кровать, и навис сверху, снова целуя в губы.

Эмили застонала, выгибаясь подо мной, и прошептала тихо, но будто кулаком в грудь:

— Да, Марк… отпусти… просто отпусти себя. Будь собой. Будь со мной…

И меня прорвало.

Я резко перевернул её на живот, накрыл телом, тяжело дыша ей в шею. Она дрожала подо мной, не сопротивлялась, наоборот, поддалась навстречу, будто провоцируя.

Отодвинул кружево и вошёл в неё с силой, сразу глубоко, так, что она вскрикнула. Чёрт, как я скучал по этому — по ней, настоящей, без масок, по тому, как она принимает меня целиком.

Я застонал от того, что, наконец, перестал сдерживаться.

Двигался быстро, резко, как будто с каждой жёсткой волной вырывал из себя остатки страха, вины, сомнений. Она стонала подо мной, прижимаясь лицом к подушке, спина выгнута, бёдра поданы назад, будто просит — ещё, ещё.

Я опустил руку вниз, нащупал её там, где она уже была горячей, влажной, и начал ласкать — быстро, в том же бешеном ритме, не отпуская ни на секунду.

Эмили замерла, выгнулась ещё сильнее, её пальцы сжали простыню.

— Марк, люблю тебя…

— И я люблю тебя, Эмили, — выдохнул я, теряя себя полностью.

Я вжимался в неё, быстрее, жёстче, пока она не вскрикнула, и в её голосе было всё: боль, экстаз, прощение, возвращение. Её тело дрожало подо мной, как под током, и в этот момент я тоже не выдержал — сжал крепче и излился в неё до конца, до последней капли, будто отдал всё, что копил за эти месяцы.

Мы рухнули вместе, спутанные, вспотевшие. Она лежала на животе, лицо в подушке, дыхание сбивчивое. Я накрыл её собой, не отпуская. Целовал плечи, спину, шею.

— Всё, любимая… — прошептал я, прижимаясь лбом к её затылку. — Всё. Больше не надо притворяться. Не надо бороться.

И она шепнула в ответ, еле слышно, но так, что я поверил:

— Никогда больше не отпускай меня.

Я перевернул её на спину, поцеловал в глаза, вытирая слёзы.

— Обещаю, любимая. Теперь я держу тебя крепче, чем когда-либо.

В этот момент мне стало ясно: всё действительно вернулось на круги своя. Боль, страх, обиды — всё это вдруг стало неважным. Она была рядом, моя, навсегда. И теперь всё будет хорошо