15. Первый раз
У Черного было много девчонок. Самых разных. И женщин. Тоже на любой вкус. Не то, чтоб он сортировал, или классифицировал, или зарубки на спинке кровати делал.
Просто когда ты молодой, немного смурной, неулыбчивый, но накачанный парень, со смазливой рожей и умением работать кулаками, бабы как-то сами находятся.
И тянут тебя в свои кровати. Или не кровати. В основном, просто на потрахаться. Но иногда с прицелом на что-то еще.
Особенно, когда ты после боя адреналин сбрасываешь нерастраченный.
Есть прям отдельные любительницы, отирающиеся возле рингов и потом караулящие бойцов в раздевалках.
Не успеешь кровищу с рук смыть, а уже кто-то ждет.
Естественно, что с такой жизнью хороших девочек у Черного не водилось. Да и не хотелось никогда.
Для чего они, хорошие девочки?
За ручки держаться? Хороводы вокруг них водить?
Нет уж. Ни времени, ни сил, ни терпения у него на такое не было.
Само собой, про девственниц он знал только то, что распаковывать их — заебешься, и удовольствия никакого.
И опять же, не понимал прикола некоторых своих знакомых, правда, в основном не из бойцов, а из пресыщенных мажорчиков, любивших хвастануть тем, что на короткой ноге с чемпионом. У парочки из них был такой типа фетиш — целочки.
Прям тащились, со слюнями у подбородка рассказывая, как это круто, когда никого до тебя, и первый раз, и вообще вот-это-все.
Черный опять же нихера не рубил фишку.
Она же ничего не умеет? Какой толк? Трахать и видеть, что бабе больно? Он не любитель так-то.
Не, иногда, в охотку, можно и пожестить. Но так, чтоб обоим нравилось. Чтоб оба кайф ловили.
У женщин постельное поведение не особо отличается. Они любят, когда их дерут. Ну, по крайней мере, Черному именно такие и доставались.
А тут, если никого, то первый раз … Это же, сука, больно!
И потому, иногда, в порядке бреда, прикидывая, чего бы делал, если б в постели оказался с целочкой, Черный осознавал, что точно бы отправил домой девчонку.
Потому что, если уже в постели, то есть настроение потрахаться хорошо. А как тут трахать, когда она от боли визжит? Значит, решение одно. Девку — домой, самому — искать замену. Или дрочить и ложиться спать. Тоже ничего вариант.
И, если бы кто ему сказал, что, услышав прямо перед сексом, и даже практически во время секса, ведь прелюдию вполне можно считать за начало, что к нему в койку целочка угодила, он обрадуется… Ну, бить бы не стал, но поржал знатно над придурком.
Но это было до того, как в его жизни опять возникла Веснушка.
Яркая, горячая, солнечная.
Которую тупо нельзя выпускать из рук. Которую надо брать и держать. А желательно вообще спрятать подальше. Ото всех. Чтоб никто, ни одна сука… Даже взглядом похабным не касалась.
Ему было плевать, сколько у нее мужиков уже имелось.
Просто после него не будет.
Черный это четко осознавал, когда в постель свою Веснушку укладывал.
Бывает такое, что раз — и все. Без вариантов.
Мозг, конечно, не особо анализировал, но в таком вопросе мозг — не главное. Он даже мешает.
К себе прислушиваться, ощущать внутреннюю суть происходящего.
Черный знал это по спортивному опыту. Во время боя далеко не все решает голова, хотя и без нее никак.
Есть понимание, что так — правильно, что это — единственно верная вещь, которую обязательно надо сделать. Чтоб добиться своего.
С Веснушкой именно так все срабатывало.
Голова вообще не включалась.
Только инстинкты. Только потребность глубинная взять свое, забрать, запрятать. Пока не отобрали. И чтоб не отобрали.
Он так и сделал.
И Веснушка, полностью с ним на одной волне, не сопротивлялась. По крайней мере, серьезно не сопротивлялась.
Ее неуверенность, ее замешательство Черный принял за страх чего-то нового, неизведанного.
И потому лишь усилил напор. И потом, уже в постели…
Черт… Да она же вся мокрая была! Она же хотела! Она же чувствовала то, что и он! Сто процентов!
И потому, когда затормозила его, когда сказала «нет»… Он просто не поверил. Решил, что надо поуговаривать. Она хочет этого, чтоб уговорили.
Да ему и не западло!
Остановиться в такой момент он просто не мог. Только не с ней! Не с ней!
Усилил напор, шепча какие-то сбивчивые жаркие глупости, уговаривая так, как никогда ни одну женщину не уговаривал, убеждая, рассказывая, как им хорошо будет. И не прекращая добиваться своего, расстегивая, разматывая, распаковывая свой охренительный суперприз.
Второе «нет», прозвучавшее, когда уже он до кожи ее добрался, до животика гладкого, с пирсингом в пупке! (Он знал, знал!)
Не отрезвило. Нет. Пирсинг захотелось облизнуть. Прикусить.
Пальцами он уже давно нащупал с трусиках Лены все, что ему надо, и теперь умело играл, стараясь распалить, заставить забыть ложный стыд, или что там у нее было такое, из-за чего она «нет» кала.
И потому, увлеченный, он не сразу осознал третье «нет». И причину этого «нет».
А, когда осознал… Пожалуй, это было единственное, что могло остановить в такой момент.
Но не остановило.
Потому что Веснушка, горячая, распаленная, до безумия красивая, лежала под ним, упиралась тонкими руками в плечи, смотрела со страхом… И ожиданием.
Веник неверяще еще раз оглядел ее. Нет. Ни одного изъяна. Вообще.
Они там, в Европе своей, совсем дебилы, что ли?
И не нашлось никого, кто бы захотел? Или… Все дело в том, что сама Лена не хотела? Почему? Для кого себя берегла?
В мыслях зрел очевидный и охерительно приятный для самолюбия ответ, но Веник все же не был дураком.
По крайней мере, настолько дураком.
И, в принципе, причина произошедшего была ему нахер не важна. Не интересна.
Потому что судьба, сучка проклятая, в этот раз расщедрилась на подарок. Не просто подарок, а с большой буквы Невьебенный Охерительный Подарок!
И отказываться от него… Да разбежался!
Его Веснушка лежала под ним, с раздвинутыми ногами, мокрая, красивая… И невинная.
И одна только мысль, что она никому не принадлежала, что она — его… Это заводило настолько, что дышать становилось тяжело.
И думать тяжело. И сдерживаться — тоже.
Хотелось поскорее взять то, что ему принадлежит, то, что, оказывается сука-судьба, которую он после сегодняшнего подарка никогда больше сукой не назовет, ему преподнесла.
Нежную, красивую, нетронутую девочку. Которая с самого начала, со школы, была предназначена для него.
Думать и сдерживаться… Ну вот как?
Но пришлось.
Хотя бы потому, что подарки, особенно такие, нужно открывать аккуратно. Слишком хрупкая вещь.
Можно сломать.
Черный, ощущая бешеное головокружение и ударившую в мозг теплую волну, смог все же пообещать:
— Я осторожно…
И на этом все.
Разговаривать больше было невозможно. Отжирались проценты от терпения.
Веснушка только взволнованно выдохнула ему в губы, когда Черный, не размениваясь на слова, просто наклонился поцеловать.
И обняла. Разрешая.
Отпуская себя и его.
Черный, жадно целуя, прикусывая негрубо, но очень напористо, продолжил играть пальцами в трусиках Лены, подбирая нужный темп.
Нет, он не был в курсе технологии лишения девственности, не только у Веснушки сегодня первый раз.
Просто ощущалось, что так надо. Что так правильно будет. Да и хотелось так сделать.
И Черный привычно отпустил свое тело, позволяя ему самому находить правильный вариант.
И судя по участившимся вздохам Веснушки, тело все делало правильно.
Так, как надо.
Черному только и оставалось, что кайфовать.
Целовать губы дрожащие, прикусывать за ушком, до стонов, тихих и мучительных, ловить слабые ладошки, пытающиеся, чисто на инстинктах, остановить его напористые ласки, притормозить. Одну ладонь он сжал, припечатывая к кровати, а вторую пристроил на своем выпирающем через белье члене.
Лена резко выдохнула от его маневра, пальчики поколебались, а потом мягко сжали.
И даааа… Черного едва не выгнуло судорогой кайфа, прострелившей по позвоночнику от макушки до пяток!
Неловкие, нерешительные действия Веснушки были гораздо круче опытных рук и ртов его прежних партнерш.
Лена, приободрённая его реакцией, а еще успевшая отдышаться немного и прийти в себя, потому что, ловя свой кайф, Черный сбился с темпа, провела опять вверх-вниз. И еще. И…
— Все, малыш, стоп. А то будет, сука, фальстарт… — Хрипло пробормотал Черный, затем резко перевернул Веснушку, приподнял за попку и прижался голодным ртом прямо к промежности.
Он сделал это настолько быстро и ловко, что Лена только пискнуть успела.
И ахнуть.
И задрожать, запричитать:
— Веня, ой-ой-ой… Ты чего… Нет-нет-нет… Ну что ты… Веняааааа… Ах…
А Черный, буквально одурев от густого кайфового аромата ее возбуждения, жадно целовал, вылизывал все, до чего дотягивался, и голову сносило, и в глазах все плыло от остроты ощущений. И Веснушка уже не рвалась, а только дрожала мелко бедрами, постанывая и шепча что-то бессвязное.
А потом как-то резко выгнулась, вскрикнув и мучительно застонав.
Черный не стал медлить больше. Не мог просто.
Опять перевернул ее, обмякшую и дрожащую, навалился, закрыл рот поцелуем, щедро делясь с Веснушкой ее же вкусом… И резко толкнулся в нее.
Сразу, быстро и жестко.
И ошалел от того, какая она мокрая была внутри! И как легко он вошел! И как плотно обхватила его! И, сука, как тут удержаться-то? Как???
Веснушка не кричала, ни в самом начале, ни потом, когда не сдерживаясь, не давая привыкнуть, начал двигаться. Только стонала жалобно ему в губы, царапала плечи, расписывая их узорами похлеще, чем татуировщик.
А Черному просто снесло крышу.
Такого он вообще никогда не испытывал.
Он не понимал, больно ей, или приятно, не мог вообще анализировать.
Его собственное желание кайфа гнало вперед, на полных парах, невероятные по своей остроте и удовольствию ощущения тесноты, влажности, какой-то пульсирующей сдавленности — обжигали, дарили нечто такое, о чем потом всю жизнь помниться будет.
— Малыш, такая классная, лучше всех, Веснушка моя, солнце мое, хочу-хочу-хочу…
Он что-то нес, совершенно дикое, бессвязное, и двигался, не в силах даже притормозить.
И целовал без конца, гладил, сжимал тонкие пальчики, переплетая их со своими, и скользил в обжигающей влажности, сходя с ума буквально.
И в этом блаженном сумасшествии ощущал, как Веснушка гладила его по исцарапанным плечам, как шептала в ответ какие-то тихие признания. Как целовала. Сладко-сладко. Шею, плечи, губы.
И умирал одновременно от нежности и желания взять еще больше, еще сильнее, еще, еще, еще…
Черный смог немного приподняться, чтоб закинуть белую ногу повыше на талию себе, обхватил гладкое бедро ладонью. И выдохнул:
— Ты теперь моя, Лен. Понимаешь? Моя. Совсем.
— Да… Да…
Из ее глаз бежали дорожки слез и терялись в волосах на висках. Но выражение боли уже давно сменилось на возбуждение, и это, а еще то, что она наконец-то сказала «да», вынесло Черного за грань.
И накрыло кайфом такой силы, что, если б знал раньше, что так может быть, не стал бы ждать столько лет, а рванул за Веснушкой в Германию еще пару лет назад.
С рычанием делая последние финальные рывки, прижимаясь к Лене всем телом так, что она и вздохнуть была не в состоянии, Черный зажмурился от яркой, охренительно теплой волны, прошившей все тело. И подарившей острое удовольствие.
И первой мыслью, после того, как сумел, наконец, полноценно вздохнуть и повалиться на спину, блаженно утягивая на себя тяжело дышащую Веснушку, было, что нормально у него так первый раз прошел. Если теперь постоянно так будет, есть дикая опасность привыкания.
Веснушка поерзала, умащиваясь на нем, доверчиво уткнулась ему в шею, поцеловала мягкими нежными губами…
И Черный понял, что никакой опасностью привыкания тут и не пахнет. Уже.
Потому что опасность — это когда еще не произошло.
А у него все.
Произошло.