Глава 12

Через пару дней я уже стою у отца на пороге. Прижимаю к себе завёрнутую в плед пальмочку. Пришлось сначала купить её, затем слегка растрепать. Чтобы вид у неё был несчастный!

Я, в общем, вынул часть земли из горшка, поставил туда кривобокую пальму и ещё пару листиков у неё обломал, чтобы жалостливее смотрелась.

Бедолага не ожидала такого обращения и поникла! Так что теперь я всерьёз боюсь за её здоровье.

Папа открывает, в традиционных домашних брюках и белой футболке.

— Привет! — нетерпеливо вхожу, — Сколько можно ждать тебя, мы уже замёрзли!

Прижимаю к себе пальму, а отец осторожно выглядывает за дверь:

— Мы?

— Да, — разувшись на ощупь, я демонстрирую ему свою горемычную, — О! Смотри, что принёс.

— И что это? — интересуется отец, — А чего она такая... квёлая?

— Ну, того! Пострадавшая потому что! — я спешу внутрь квартиры, где слышно, как Стеша звенит тарелками и накрывает на стол.

Запахи вкусные. И хотя я поел шаурмы по дороге, но не против ещё разок поесть.

— Привет! — говорит Стеша, увидев меня.

Сегодня на ней пижама, но только другая. Сколько их у неё, интересно?

— Привет, Стеш? — я вынимаю из-за спины своё растение, — Смотри, я тут нашёл кое-что...

Ставлю горшочек на стол. Стеша мгновение смотрит.

— О, господи! — бросается она к «пациенту».

Тут подгребает отец, держа руки в карманах. А я продолжаю рассказывать.

— Я короче нашёл это между этажей у нас дома. Иду по ступеням, смотрю, она стоит такая в углу. И ничего больше. Просто горшочек с растением. Ну, я не смог пройти мимо! Только я вообще в этом не шарю, ну в цветоводстве.

— Какие жестокие люди! — сокрушается Стеша, с нежностью трогая листики и кусая губу.

— Вот и я говорю, что жестокие! Как можно просто выбросить живое существо на улице? Хоть это и растение, но всё-таки оно живое, — принимаюсь вторить ей.

Стеша вздыхает судорожно. Как будто она сама и есть эта пальма и это её, а не пальму, кто-то оставил в углу.

— Так, моя прелесть! Не волнуйся! Сейчас мы тебе поможем, — обращается она к пальме, как к живому человеку.

Хватает горшочек и несёт её к раковине. Там принимается суетиться, позабыв об ужине. И приговаривая:

— Так, горшок... горшок никуда не годится. А земли-то осталось всего-ничего! Ох... Ну, ладно. Знаешь, как мы поступим? Я тебя сейчас в стаканчик с водой определю, а ты там попьёшь водички, а вот уже завтра...

Я ловлю взгляд отца, адресованный Стеше. И хотя та не видит, но он наблюдает за ней. С такой теплотой и лёгкой усмешкой. Мне становится смешно и немного обидно.

— Пойдём, покурим? — предлагаю.

— Да, — вздыхает папа, — Тут и без нас справятся!

Мы выходим на террасу, накинув пуховики. Отец вручает мне зажигалку.

— Сколько сигарет в день выкуриваешь?

— Ой, па! — бросаю раздражённо, — Мне матери мало, давай ещё ты поучи!

— Как там мать, кстати? — добавляет он.

— Да, нормально, — затягиваюсь.

— Чё там у них с дядь Пашей? Всё нормально? Ещё не разбежались?

— Да вроде нет, но постоянно так, типа как бы на грани, — говорю.

— Н-да, немудрено, — хмыкает отец.

Я не знаю, что он имеет ввиду. Но мне становится даже немного обидно за маму. Типа, с ней никто не уживётся? Или это он про дядь Пашу?

Я оборачиваюсь на окно. Штора на нём отодвинута и видно, как Стеша носится по кухне с этой пальмой, ища, куда бы её поставить.

— Ну, всё! Теперь у вас питомец дома есть, — бросаю себе за спину, — Не ревнуешь?

Подавляю улыбку. А отец наоборот улыбается во всю ширь:

— Стешка такая! Сердобольная, сентиментальная, — он, задумавшись, курит, — Особенная она. Я не видел таких никогда.

«В смысле, чуть-чуть с прибабахом», — добавляю про себя.

— Это потому, что она тебе не безразлична, — говорю, — Когда так, то любой человек может быть особенным.

— Эй! А ты философ у меня, — толкает отец меня в плечо.

Я ухмыляюсь, куря.

— Слушай, пап! Давно хотел спросить. Ну, типа, ты ж опытный, может, чего подскажешь мне?

— Валяй, спрашивай! — с готовность смотрит на меня отец.

— Ну, короче... Вопрос такой. Вообще, как надо? Ну... Девушку заинтересовать? Что нужно для этого? Вот у вас, например, как было со Стешкой? Ты чем её взял?

Я волнуюсь, ожидая, что отец сейчас выложит мне какой-то секрет, передающийся из поколения в поколение.

Вот, мол, сын! Храни его, как зеницу ока. Передашь своему сыну, когда тот вырастет...

Но папа попросту отвечает:

— Тут нет рецептов, нужен индивидуальный подход.

— Ну, здравствуй, капитан очевидность! — хмыкаю.

— Ну, а как ты хотел? Тут надо думать, взвешивать, подстраиваться. Где-то сыграл, где-то чуток притворился.

— Ты со Стешей тоже притворяешься? — вырывается у меня.

Отец замолкает, дальше следует вздох:

— Я со Стешей. Если честно, сам не знаю, что она во мне нашла.

— Ой, не напрашивайся на комплименты! — толкаю отца.

А сам вспоминаю рассуждения Ритки. Типа это деньги её привлекли? Был бы отец безденежным, каким-нибудь там сторожем, или рабочим с завода. Вот тогда Стешке бы точно он был не интересен.

Но об этом я, пожалуй, умолчу.

— Со Стешкой просто. Она неприхотливая. Всему радуется! Ничего не просит. Говорю же, я таких не встречал, — отец задумчиво смотрит в одну точку перед собой и на лице у него такая улыбка.

Я хмыкаю, докуривая сигарету.

— Прости, — вдруг говорит он, вернувшись на землю, — Тебе, наверное, это не очень приятно слышать?

— Что именно? — хмурюсь я.

— Ну, — отец пожимает плечами, — В твоём представлении, наверное, для меня самой особенной женщиной должна быть твоя мама?

— Ой, пап! — цыкаю на него, — Да прекрати, я ж не маленький уже!

— Да, ты не маленький, — вздыхает он и кладёт мне свою тяжёлую руку на плечи, — Ну, что? Идём в дом? Пора ужинать.

Мы заходим внутрь тёплого и ароматно пахнущего дома. Там, где Стеша суетится возле стола, раскладывая, как на праздник, под каждую тарелку салфеточку.

Там, где в духовке доходит что-то безумно вкусное и аппетитное.

Там, где отец улыбается и хлопает меня по спине.

И мне не хочется уходить отсюда. Пускай это и не мой дом, уже наполовину не мой, но мне так хочется здесь задержаться. Быть частью этого вечера, этого ужина. Выкрасть у них кусочек уюта и унести его с собой.

Что я и делаю!

Сажусь на уже привычное место. Теперь этот стул мой, а свой я, так уж и быть, уступил Стеше.

— Так, мясо готово, кажется. Да, Варь? — зовёт она папу.

Я усмехаюсь. Варя, значит? Мама не звала его никак, кроме «Валера». Никаких нежностей. Ну, разве что когда они были наедине? Я уж не знаю.

А Стеша вся и есть нежность. Вся целиком! И даже пальма, побывав в её руках, воспрянула духом, расправила листики и задышала опять.