Глава пятая: Аня

Я прихожу в себя от того, что кто-то ощутимо бьет меня по щекам.

Голова раскалывается от резкой боли в затылке, перед глазами, стоит их открыть, все плывет и бултыхается в вязкой дымке.

— Жить будет, — слышу неприятный грубоватый женский голос.

В ноздри ударяет резкий запах нашатыря и реальность напрыгивает на меня внезапными резкими воспоминаниями.

Меня продали Шубинскому.

Меня или Марину, которой всего тринадцать.

Это дичь, которой просто не может быть.

Дурной сон, от которого я обязательно проснусь.

— У твоей красотки месячные, — говорит женщина, и я от стыда стискиваю ноги до резкой боли в коленях.

Какое им дело до моей физиологии, господи?!

— Это уже не моя проблема, — слышу голос отчима. — Алексей, поднимай эту спящую красавицу. И пусть кто-то приведет ее в порядок — жених, — ему явно нравится собственная «очень остроумная» шутка, — приехал.

Что? Шубинский ведь только что…

Мой взгляд падает на настенные часы, и я получаю еще один подзатыльник от жестокой действительности — уже почти десять.

Я приехала днем, а уже почти полночь.

Попытка сесть заканчивается стремительным перекачиванием боли из затылка в лоб, но встать мне все равно приходится, потому что охранник рывком выдергивает меня из постели, ставит на ноги, крепко удерживая за плечо. Наверное, только поэтому я и не падаю.

Перед глазами появляется лицо отчима — перекошенное от злости.

Его хватку у себя на лице почти не чувствую, только во рту появляется вкус крови, когда внутренность щек трется об зубы.

Потом пощечина — не сильная, но отрезвляющая.

Противный женский голос: «Не порти ей личико, а то самому придется отрабатывать».

Рогов матерится.

— Смотри на меня, — требовательно мотает моей головой из стороны в сторону, как будто это очень помогает. — Смотри на меня, сука! Хватит корчить невинность, блядина потасканная.

Я проглатываю крик отчаяния.

— Через пять минут ты спустишься в библиотеку, будешь мило улыбаться, будешь хорошей и послушной, и если Шубинский захочет минет — спросишь, как долго тебе нужно сосать. Поняла?

Меня все-таки немилосердно шатает.

Отчим принимает это за согласие, отдает какие-то команды и в комнате остаемся только мы с той неприятной женщиной. От нее пахнет лекарствами и использованными бинтами.

В ее сухой сморщенной ладони, которую тычет мне под нос — голубая таблетка-капсула. Во второй — жестяная исцарапанная фляга, из которой разит крепким алкоголем.

— Выпей — через пару часов крови не будет. Тебе пригодится.

Я молча отворачиваюсь от «угощения», все еще веря, что это просто дурной, очень дурной сон.

— Только Шубинскому вот такие рожи лучше не корчить, — говорит женщина, прикладываясь к фляге парой жадных глотков, потом вытирает горлышко краем рукава, снова предлагает мне и, когда я снова отказываюсь, прячет ее в сумку. — У него тот еще характер, он и не таких ломал.

Я обхватываю себя за плечи, пытаясь хоть немного согреться.

— Где Марина? — спрашиваю, не глядя на женщину, потому что не хочу получить еще одну порцию «доброжелательных советов», как мне вести себя с человеком, которому меня продали, словно овцу. — Что с ней? Она в порядке?

— Твоя сестра сейчас в детском санатории. Поверь, у нее дела намного лучше, чем у тебя. И так все и будет, если перестанешь корчить оскорбленную невинность и сделаешь то, что нужно.

Я молча киваю.

Спорить с ней бесполезно — очевидно, что она в курсе всех планов отчима, иначе он назначил бы ее моим тюремщиком. Просить ее о помощи бесполезно и даже опасно, потому что, если Рогов узнает, что я не собираюсь быть овцой на заклании, меня будут стеречь день и ночь.

Пусть будет так… как будет.

Может — хоть я сама в это не верю — Шубинский просто не знает, что меня «отдают» против воли?

— Все, вытри сопли, — женщина неласковым пинком подталкивает меня сесть на пуф у туалетного стола, вываливает из своей сумки какую-то косметику и пачку влажных салфеток. — Приведи себя в порядок и спускайся. Серьезные люди не любят ждать свои новые игрушки. И не любят, когда эти игрушки ломаются до окончания срока эксплуатации.

Она посмеивается и выходит.

Оставшись в милосердной тишине, наконец, выдыхаю.

На косметику даже не смотрю — смахиваю весь этот хлам на пол. В моей дорожной сумке была косметичка, но я, черт подери, понятия не имею, где она сейчас. Там же мои документы, немного наличных денег, единственная не заблокированная карта, на которой есть небольшая сумма. Хотя ее хватит в лучшем случае на койко-место в дешевом хостеле.

Меня начинает колотить озноб, когда доходит, что я даже из дома выйти не смогу, потому что у меня нет верхней одежды и денег на такси.

Когда в дверь раздается настойчивый стук, я понимаю, что, если не выйду сама — мне помогут. И вряд ли это будет приятная помощь.

В зеркале у меня самый потерянный вид, но прихорашиваться для Шубинского я не собираюсь.

Просто зачесываю назад волосы и выхожу, стараясь не думать о его ледяном оценивающем взгляде, который как будто въелся мне в кожу.

В библиотеку меня ведут как приговоренную к расстрелу — охранник слева, охранник справа. А когда я случайно останавливаюсь, путаясь в ногах, тот, что Алексей, кладет ладонь мне на плечо, сжимая на ней пальцы до моего вскрика.

Иду дальше, секунду медлю у приоткрытой двери из-за которой выбивается полоска света, и захожу.

Мне бы очень хотелось, чтобы Шубинский держался подальше, но он стоит у стола, и на этот раз не в дорогом костюме, а в джинсах, свитере и молодежных кроссовках, как будто такой наряд может стереть с его лица пару десятков лет. Выглядит нелепо.

— Анна, добрый вечер. — Он почему-то очень пристально изучает мою обувь, хотя на мне ровно те же туфли, что и днем. — Полагаю, у вас есть некоторые… вопросы.

Меня тяжело назвать мямлей, и я обычно не лезу за словом в карман, но сейчас мой язык буквально прилип к нёбу. Я открываю рот — но не произношу ни звука. И тогда Шубинский спешит мне на помощь: берет под локоть своими неестественно ледяными пальцами, проводит до стола и усаживает в кресло. Интересуется, не хочу ли я чего-то выпить, но и на этот вопрос я не могу ответить ничего вразумительного. Только отмечаю, что в доме моей матери — нашем доме, который отчим незаконно себе присвоил! — Шубинский ведет себя как хозяин. Не хватает только позвонить в колокольчик и вызвать прыгающего перед ним на задних лапках Рогова.

Сам он сначала как будто тоже хочет сесть напротив, на место хозяина, но потом раздумывает и отходит к окну. Становится спиной, закладывает руки сзади и какое-то время стоит так вообще не шевелясь. Он и правда похож на Кощея, но в молодежных кедах и с шевелюрой.

— Анна, я буду с вами откровенен, — наконец, нарушает тишину Шубинский. А предчувствие мне подсказывает, что его откровенность не понравится мне еще больше, чем правда жизни от отчима. — Я бизнесмен. Возможно, вы слышали про строительную кампанию «Вертикаль»?

— Нет, — все-таки возвращаю себе способность говорить.

— В вашем возрасте мало кто интересуется такими вещами. — Шубин поворачивается и на его тонких, обескровленных губах появляется снисходительная улыбка. — Я, конечно, не безотказный красавчик миллиардер из бабских фильмов про любовь, но могу дать своей жене все, что она пожелает. В разумных пределах, само собой. Но прошу заметить, что эти рамки довольно… условны, и их широта зависит от того, каким образом мы договоримся.

— Я не понимаю, к чему этот разговор. — Чтобы не выглядеть такой жалкой и испуганной, немного задираю подбородок и вспоминаю, что по маминой линии я из древнего дворянского рода, а бабушка, когда была жива, учила меня всегда сидеть ровно, как будто у меня на голове стакан с водой. Не знаю, получается ли сейчас изобразить что-то подобное, но стараюсь изо всех сил. — Вашей жене очень повезет, господин Шубинский, но если то, что я слышала от своего отчима — правда, то должна вас предупредить: к его обещаю я не имею никакого отношения и замуж за вас не выйду.

Мне даже сама эта мысль настолько отвратна, что во рту появляется неприятный привкус как будто от испорченной еды.

— Наша с Валентином договоренность с самого начала не включала ваше согласие, — спокойно признается Шубинский, и мой только секунду назад воспрянувший оптимизм, снова камнем падает вниз. — Поэтому, Анна, я и настоял на личном разговоре.

— Я не выйду за вас замуж, — упрямо твержу я. — Меня не интересуют ни ваши деньги, ни ваши возможности. Меня не интересует замужество в принципе, господин Шубинский.

— Позвольте поинтересоваться, что же вас интересует? — спрашивает как будто даже без подвоха.

— Сначала я хочу забрать сестру. Убедиться, что она в безопасности.

Стараюсь прямо смотреть ему в глаза, чтобы он понял, какую именно безопасность я имею в виду.

— Валентин полный банкрот, Анна. — Шубинский пожимает плечами, и на секунду мне кажется, что в гробовой тишине темного сумеречного кабинета, отчетливо слышен характерный стук и скрип его костей.

— У меня есть наследство.

— У вас нет наследства. Строго говоря, вам не принадлежит даже то, что в данную минуту на вас надето. Включая собственная жизнь.

— Это чушь! — Я вскакиваю на ноги.

Мучусь взглядом от двери до окна, прикидывая, где у меня больше шансов проскочить.

— Очень не советую делать глупости, Анна. — Шубинский выразительно цокает языком. — Вы красивая девушка, будет очень… грустно, если с вами что-то случится. По неосторожности. Кроме того, ваша красота и молодость, и способность быть такой… самостоятельной, в значительной степени поднимают ваш ценник.

Наверное, если я скажу, что не все в этой жизни продается и покупается, он просто рассмеется мне в лицо.

— Пока вы выглядите вот так, — он снова сканирует меня своим мертвым взглядом, — я готов за это хорошо и регулярно платить. Готов позаботиться о вашей маленькой сестре — предоставить ей доступ к лучшим учебным заведениям заграницей, урокам верховой езды, иностранным языкам и прочим вещам, которые должна знать девочка ее положения.

— Чтобы потом, когда мне будет уже тридцать, а Марине едва исполнится двадцать, точно так же силой взять в жены ее?! — Я не собиралась озвучивать это вслух, но слова произнеслись сами собой. В этом моя главная проблема — я редко понимаю, где нужно вовремя притормозить.

Но Шубинский только снисходительно качает головой.

— Анна, не знаю, что вам наплел Валентин, но вы явно принимаете меня за человека с весьма… специфическими наклонностями. Меня, поверьте, абсолютно не интересуют дети. — Шубинский даже нос морщит так натурально, как будто эта мысль вызывает в нем то же отвращение, что и во мне. — Понимаю, что в свете нашей с вами разницы в возрасте, у вас есть закономерные вопросы, но…

— Вы мне в отцы годитесь, боже, — возмущенно шепчу в ответ.

— У меня нет детей, — снисходительно говорит он, — поэтому никаких таких мыслей в моей голове вы, Анна, абсолютно не вызываете. Я вижу перед собой молодую, красивую женщину, получившую достойное образование, способную стать идеальной спутницей жизни для меня. И матерью моего наследника, само собой. Я буду откровенен с вами. — Шубинский обходит стол, становясь на расстоянии вытянутой руки. — У меня нет никаких иллюзий насчет того, что вы вдруг воспылаете ко мне нежными чувствами. Я плаваю в море большого бизнеса, где нет места такой наивности. Но я вполне допускаю, что мы с вами можем составить прекрасный тандем, основанный на взаимоуважении и взаимной выгоде.

— Покупать меня как вещь — это, по-вашему, уважение? — фыркаю я.

— Согласен, — он даже как будто доволен, что я его подловила. И тут же разводит руками: — Что поделать, иногда приходится пачкать руки. Но мы с вами здесь, разговариваем и пытаемся найти наиболее устраивающий нас обоих вариант. Небольшой грязный фокус, но он того стоил.

— Я. Не. Выйду. За. Вас. Замуж. — Повторяю в третий раз, но теперь четко выделяя слова интонацией. — Ни на каких условиях. Я не вещь. Меня нельзя отдать за долги словно…

— Строго говоря, Анна, вы уже принадлежите мне, — грубо перебивает Шубинский. — Наш разговор — не более, чем моя добрая воля. Я просто хотел дать вам возможность выдвинуть свои условия, на которых мы смогли бы договориться. В противном случае вы все равно станете моей женой, но с некоторыми… неудобствами.

— И что вы будете делать? Посадите меня на цепь? — Я храбрюсь и изображаю смех. — Притащите в ЗАГС со ртом, заклеенным скотчем?

— Мне совсем не обязательно куда-то вас тащит, Анна. Брак в наше время — это настолько незначительная формальность, что нас распишут даже без вашего участия. А способов заставить вас поставить подпись на брачном договоре такое множество, что в конечном итоге я буду решать — выбрать ли более мягкий или сделать так, чтобы ваши прекрасные глаза умоляли меня вложить ручку в ваши удивительные длинные пальцы.

Он даже не шевелится, стоит ровно на том же месте, где и минуту назад, но я чувствую себя буквально истерзанной его словами. И почему-то знаю — хоть вижу этого человека второй раз в жизни — что такими угрозами он не разбрасывается.

— Это какая-то глупая шутка? — в последней, отчаянной попытке найти всему этому хоть какое-то объяснение, выдавливаю я. И даже нервно смеюсь, как будто Шубинский уже это подтвердил. — В наше время такое бывает только в книгах и…

— Я похож на шутника, Аня?

Его лицо так резко меняется, что мне нужно время осознать — передо мной все еще один и тот же человек. Шубинский и раньше выглядел как ходячий Доктор Зло, а сейчас он просто как будто содрал остатки маскировки. Сделал это решительно и почти демонстративно, как будто нарочно берег этот эффектный выход до крайнего случая, когда у меня останется последний идиотский аргумент: «Не верю».

Вот, теперь верю.

Сейчас готова поверить во что угодно, даже в то, что эта человекоподобная тварь питается суточными младенцами, а нас с Мариной сожрет без соли. В целом, и без особо удовольствия.

— Тронете меня хоть пальцем — и я вам горло перегрызу, — произносит мой рот за секунду до того, как к такому же выводу придет мое сознание.

— Умница, — он как будто даже к этому был заранее готов. — А теперь скажи, что не блефуешь.

— Тот, кто не блефует — никогда об этом не говорит. — Любимые слова отца, который учил меня жизненной мудрости в те редкие моменты, когда нам удавалось побыть вдвоем, а не в трио с его бесконечно звонящим телефоном.

И Шубинский, минуту поколебавшись, неожиданно качает головой, как будто соглашается с тем, что я могу выполнить угрозу. Больше не пытается подойти, но что-то мне подсказывает, что это не из-за моей словесной игры мускулами. Просто сегодня в его меню нет расчлененки из несостоявшейся невесты.

— Мне нравится твой характер, Аня, — а вот тут он уже снисходителен до тошноты, как будто даже мое сопротивление — часть его плана по затравливанию несчастной жертвы в волчью яму. — Я бы не хотел, чтобы моего наследника родила бесхребетная свинья. Поэтому — и только поэтому — я дам тебе время подумать. В рамках разумного, само собой. Так что не обольщайся, что сможешь до бесконечности испытывать мое терпение.

— Я не стану вашей женой. — Это глупо, но я пытаюсь скопировать его же не предполагающий возражений тон. Есть такое правило у переговорщиков: хочешь войти в контакт с поехавшим психом — начни говорить его словами и его тоном. — Даже если пройдет сто лет.

На это Шубинский не говорит уже ничего. Только в сторону двери, почти не повышая тона: «Кирилл, зайди». И оттуда моментально появляется охранник моего отчима. По моим, возможно, далеким от объективности ощущениям, на его свист шавки отчима прибежали гораздо быстрее. Когда я бросаю взгляд в сторону заманчиво оставленной открытой двери, амбал едва заметно предупреждающе сводит брови.

Но я все равно пытаюсь.

Не зная, куда и как бежать — просто бросаюсь вперед, в ту небольшую щель, которая существует между его здоровенными плечами, краем стола и шкафом.

Это мой прыжок веры.

Как в замедленной съемке вижу огромные, как грабли, руки Кирилла, которые проносятся буквально в миллиметре от моей головы. Он цепляет край волос, даже почти сжимает его в кулаке, так что когда совершаю еще один рывок, чувствую острую боль в виске, но это вообще никак меня не останавливает. Я готова заплатить любую цену за свободу. Даже если за это придется расплатиться собственным скальпом.

Мне даже удается выскочить за порог.

Я точно не уверена, потому что света здесь почти нет.

Мешкаюсь только на долю секунды, чтобы выбрать направление — направо или налево.

Но в этот же момент чувствую грозный рык, мат и две руки хватают меня сзади за плечи.

Не раздумывая, выкручиваюсь и изо всех сил вонзаю зубы в ладонь.

Во рту сразу появляется противным металлический вкус крови.

Вопль боли. Попытка вырвать руку из моей судорожно сжатой челюсти, но я вкладываю в это абсолютно все силы. Уже понятно, что побег не удался. Примерно понятно и то, что за это непослушание по головке меня не погладят. Но если мне суждено пойти на плаху, то по крайней мере я сделаю это с чьей-то оторванной рукой в зубах.

— Кирилл, блядь!!! — Узнаю в этом оре голос отчима. — Выруби ее!

Я понимаю, что сейчас будет больно, но все равно не успеваю подготовиться к оглушающе крепкому удару по затылку. Сначала в глазах темнеет, потом наоборот — становится слишком ярко, как будто посреди ночи кто-то направил в лицо фонарик с лампой дневного света. Только заслониться от этой слепящей боли никак не получится, потому что она у меня под веками, внутри моей головы.

— Да блядь, выруби ее!!! Продолжает истерить отчим, и на этот раз удар сбивает меня с ног.

Голова с размаху ударяется об пол.

Звон разрывает черепную коробку, но даже после того, как все мое тело от боли сворачивается в позу эмбриона, я все равно остаюсь в сознании. Хотя и не вся целиком.

Какое-то время единственные звуки, которые существуют в моем медленно затихающем мире — это ругань Рогова вперемешку с его стонами и проклятиями. Потом появляется тихий размеренный шаг, но почему-то именно он пугает меня гораздо больше. Перед глазами, в которых уже почти угасло зрение, появляются идеально чистые, как зеркало, острые носки туфель. Сейчас такие как будто не особо в моде, но эти точно не с распродажи прошлых коллекций. Сшиты на заказ, полностью по мерке с учетом каждой анатомической особенности ступни. Я знаю это, потому что одна из моих приятельниц в Штатах была наследницей небольшой обувной мастерской, и сама была помешана на обуви.

— Имей в виду. Валентин, уговор был на полноценную девочку, а не на пускающий слюни овощ, — говорит Шубинский. Носок его туфли опасно близко подвигается к самому моему носу. — Не ожидал. Характер у нее папашин.

— Тьфу, — сплевывает отчим.

После этого что-то рявкает, меня хватают под руки, как мешок и тянут по лестнице вниз.

— Пара дней, — слышу уже буквально крохами угасающего сознания. — Поработай с ней что ли, научи уму-разуму. Ты сказал, девочка умная, проблем не будет. И знаешь, что я думаю? Что вот это — ни хера не похоже на «никаких проблем».

Я не вижу, но почему-то точно знаю, что в эту минуту он тычет пальцем в мое распластанное у его ног тело. С каким удовольствием я отгрызла бы ему этот чертов палец. Жаль, что сил уже почти совсем не осталось даже на то, чтобы поддерживать даже эту последнюю искру сознания.

— Или никакой сделки не будет, Валентин, — продолжает запугивать Шубинский. — Ты же знаешь, что я и так могу взять все, что мне нужно, без этих танцев с бубнами: и землю, и девчонку, и твою жизнь.

— Я все сделаю, Алексей Юрьевич, — лебезит Рогов. — Дайте мне еще несколько дней — она у меня шелковая будет! Все сделаю, клянусь!

— Деятель, мать твою, — издевательски комментирует Шубинский.

Но потом я снова проваливаюсь с темноту.