Глава восьмая: Аня

Каким-то чудом после всех этих ужасов, мне все-таки удалось задремать, потому что из внезапного приятно щекочущего чувства прибоя на кончиках пальцев, меня резко выдергивает шум и отдаленные звуки голосов. Оглядываюсь, буквально за секунду соображая, что сижу в углу как мышь. Видимо, так же и уснула. Шум не становится ближе, но и не стихает. Я медленно распрямляюсь, пытаясь понять, что происходит, найти источник звука, но он точно не из-за двери. Скорее, снаружи. Выглядываю в окно, но там тоже ничего не видно, потому что единственный источник света достает откуда-то из-за дома. И звуки, похоже, доносятся тоже оттуда. На несколько секунд все как будто замолкает и именно в этой паузе я слышу голос, от которого мое сердце буквально рвется на части.

Марина.

Отсюда не разобрать, что она говорит, но я узнаю ее голос из множества, потому что после смерти мамы она осталась единственным по-настоящему близким и важным для меня человеком. Денис… После трагедии с отцом, он просто отодвинул нас всех — сначала на расстояние вытянутой руки, а потом — полностью из своей жизни. Никто из нас не обвинял его в том, что случилось, но он так и не смог смириться с тем, что в тот ужасный день именно он был за рулем.

Голос Марины не звучит испуганным, она как будто даже рада, что вернулась домой. Я обессиленно стучу клаками в окно и прошу ее бежать, хоть и знаю, что это бессмысленно — она все равно меня не услышит, и сейчас Рогов будет стеречь Марину как зеницу ока. Возможно, даже сильнее меня, потому что она — его единственный козырь заставить меня подчиниться.

Когда голоса стихают, я бросаюсь к двери и прислушиваюсь — возможно, Рогов решит привести Марину, чтобы я окончательно убедилась, что он не блефует. И… что тогда? Я буду кричать ей, чтобы она бежала, Марина побежит и… случиться может вообще все что угодно. Ее могут случайно покалечить, она может выскочить на дорогу.

Я закрываю уши ладонями и громко ору внутри своей головы слова какой-то американской песни. «Нирвану», кажется, хотя я не фанат такой музыки. И только когда проходит достаточно времени, за которое, по моему мнению, Рогов мог привести Марину уже несколько раз, если бы захотел, рискую убрать руки. Теперь тихо — ни звука ни снаружи, ни внутри. Интересно, которой час? Рогов так бесновался, что когда швырял стул — сбил часы со стены и стрелки на них «замерзли» на отметке около восьми вечера. Сейчас, наверное, уже ближе к двенадцати. Или больше? Сколько вообще времени я здесь нахожусь? Интуитивно кажется, что двое суток, потому что ночь за окном я вижу уже второй раз.

Нужно перестать себя жалеть и подумать, что можно сделать в этой ситуации.

«А можно что-то сделать?» — насмехается мой почему-то всегда очень едкий внутренний голос. Если на кону стоит жизнь и безопасность моей сестры — какие могут быть еще варианты, кроме как подчиниться и выполнить все требования этих двух больных ублюдков? Даже если предположить фантастический сценарий, при котором мне каким-то чудом удается сбежать — что это даст? Моя свобода в обмен на свободу тринадцатилетней невинной девочки, с которой могут сделать такие вещи, что…

Я стараюсь не допускать в голову такие мысли, потому что от них все мои нервные окончания начинают болеть так, словно по коже скребут железной щеткой по металлу. Даже если Рогов прямо сейчас зайдет в мою «темницу» и скажет, что я свободна и могу идти на все четыре стороны, я и с места не сдвинусь. Даже, наверное, упаду на колени и буду умолять сжалиться и взять меня вместо Марины. Хорошо, что эта «гениальная идея» не пришла ему в голову, хотя еще не вечер.

Хорошо, в таком случае, нужно успокоиться, взять себя в руки и вспомнить, что говорил Рогов. Шубинскому я нужна в качестве жены — об этом сказал и сам Шубинский, и отчим вслед за ним повторил с десяток раз. А жену, как бы там ни было, он вряд ли планирует держать в черном теле с перебитыми ногами и сломанными ребрами. По крайней мере, не в первые месяцы. Сначала он захочет мной наиграться, сбить оскомину. Одна моя приятельница из штатов — красотка Оливия, каких, наверное, создают на небесах по очень редкому лекалу — однажды рассказывала, почему не любит долго ни с кем встречаться. «Сначала он любит тебя и у него так замыкает на тебе мозг, что можно просить вообще что угодно — сделает! — как-то разоткровенничалась она. — А потом проходит три, четыре, шесть месяцев — и вот ты уже не недостижимое сокровище, а рутина».

Значит, раз Шубинский так меня хочет, нужно воспользоваться его слабостью и выторговать пару обязательных условий. Во-первых — обезопасить Марину от отчима, в идеале — получить над сестрой опеку. Во-вторых…

Мои мысли перебивает посторонний шум. Сначала даже смотрю на дверь, потому что он похож на шаркающие шаги или типа того — возможно, Рогов вспомнил, что неплохо бы убраться в моей «темнице» и решил прислать уборщицу? Но уже через секунду становится понятно, что звуки раздаются с противоположной стороны — откуда-то за окном. И они становятся все громче, хотя все равно звучат довольно странно. Как будто кто-то скребется.

Я настороженно пододвигаюсь ближе, потом выглядываю (насколько это возможно) наружу, но в такой темноте за окном, да еще и при том, что свет в комнате как раз у меня за спиной, рассмотреть, что там может быть вообще нереально.

На несколько секунд все затихает, а потом — я глазам своим не верю! — раздается характерный приглушенный щелчок оконного замка, и рама медленно поднимается. Чтобы никак не выдать себя криком, инстинктивно залепляю рот сразу двумя ладонями, для надежности. Мозг лихорадочно соображает, что это может быть за ночной посетитель, но в голове на этот счет нет ни одной идеи. О том, что со мной могла случиться такая беда, знает только Пашка — он был единственным, кто хотя бы попытался предупредить меня об опасности. Да и то сделал это чуть ли не под принуждением. Но представить себе трясущегося Пашу, который с трудом шевелил языком, прятал взгляд и боялся даже дышать в мою сторону, забирающимся ночью тайно, на черт знает какую высоту, да еще и под страхом попасть в немилость к своему хозяину… Я скорее поверю в грабителя без тормозов.

Но долго оставаться в неведении мне не приходится, потому что как только рама поднимается достаточно, чтобы просунуть руку — и появляется эта самая рука.

Не знаю, почему я вдруг обращаю внимание на то, что у этой руки длинные и крепкие пальцы. Явно мужские. И на этой руке, на тыльной ее части, набит идеальной красоты оскалившийся череп с длинными звериными, окроплёнными кровью клыками. Работа, без всякого сомнения, филигранная, но выглядит максимально жутко. Перестать валять дурака и позвать на помощь, уже не кажется плохой идеей. Откуда я знаю, кто и по каким делам бывал в этом доме? Кому еще задолжал Рогов и как эти люди могут попытаться выбить долг? Когда Денис уже скатывался в ту жизнь, от которой я всеми силами пыталась его спасти, я видела парочку его новых «приятелей», и все они по-странному (или нет?) стечению обстоятельств были покрыты татуировками и производили впечатление полностью оторванных от реальности людей. Как раз способных вломиться в чужой дом ночью через окно на третьем этаже.

Вслед за первой рукой появляется вторая — на этот раз без татуировок, совершенно нормальная человеческая рука, только довольно смуглая, как для наших европейских широт. В Штатах я на этот нюанс даже внимания бы не обратила, но здесь такая деталь сразу бросается в глаза.

На всякий случай делаю шаг назад, чтобы если что — успеть хотя бы пару раз ударить в дверь и позвать на помощь.

Но все эти предосторожности бессмысленны, потому что между тем, когда вслед за руками появляется сразу все тело, проходит две или три секунды. Это настолько стремительная «материализация тела в пространстве», что первое время я просто в ступоре.

Хотя, наверное, дело не в самом появлении (хотя оно довольно эффектное), а в том, кто влез в мою неприступную крепость.

Но пока я кое-как восстанавливаю дыхание и мечусь между желанием позвать на помощь или продолжать держать рот на замке, «посетитель» трясет головой и энергично взъерошивает своими длинными пальцами почти такие же длинные, смолянисто черные волосы. И несмотря на мою панику и полное непонимание происходящего, я поддаюсь гипнотическим вибрациям этого действа, и на несколько мгновений полностью выпадаю из реальности, потому что могу смотреть только на эти волосы и пальцы.

И только потом, когда мой «гость», наконец, распрямляется, мои мозги становятся на место. По двум причинам. Во-первых, он высокий. Как-то так сложилось, что в Штатах в моем окружении не было парней ниже метро восемьдесят, и я привыкла к тому, что общаться с ними приходиться слегка запрокинув голову, но этот человек заметно выше. А еще он мускулистый и спортивный. Откуда я это знаю? Потому что кроме косухи, накинутой прямо на голое тело и джинсов, непристойно низко болтающихся на бедрах, других другой одежды на нем нет. Причем, очевидно, нет и того предмета белья, который приличные люди обычно надевают под джинсы, иначе я видела бы хотя бы какой-то намек на резинку или типа того. Ничего этого и в помине нет, а джинсы (без ремня) сидят так низко, что я вижу и почти архитектурно вылепленный пресс, и узкую дорожку темных волос, которая утекает под край джинсов. И выглядит вся эта конструкция настолько ненадежно, что хочется прямо сейчас на всякий случай прикрыть глаза.

Если бы не вторая причина, по которой я сохраняю голову трезвой и до сих пор не зову на помощь: ничего и близко похожего на оружие в его руках нет. Хотя, как бы по-идиотски это не звучало, он так плотно покрыт татуировками, что сам по себе похож на футуристический меч из хардкорных игр для больших мальчиков. А еще у него на шее татуировка Медузы Горгоны, и ее безумный взгляд и ощетинившиеся как будто прямо на меня змеиные волосы вызывают приступ паники — терпеть не могу змей после того инцидента, когда наша с приятелями ночевка в Гранд Каньоне закончилась для меня госпитализацией и целой кучей неприятных анализов. То место укуса на ноге я до сих пор отчетливо чувствую, особенно когда мне сняться кошмары о том, как на меня нападает гигантская анаконда. Но татуировка на шее этого парня настолько реалистичная, что у меня возникает стойкое ощущение присутствия в комнате кого-то третьего.

— Привет, Рапунцель, — он усмехается, едва разжимая губы. Обычные мужские губы, в обрамлении негустой опрятной щетины. Ни единого намека на, прости господи, филлеры, которыми часто грешат парни, мало-мальски одарённые природой симпатичными внешними данными. — Я свистел тебе, чтобы спустила косу, но потом понял, что свистун из меня никакой.

У меня полное непонимание происходящего.

Абсолютны ступор, если быть предельно точной.

Если бы он сразу на меня набросился — это что-то бы объясняло.

Если бы попытался запугать и заставить замолчать — это было бы логично. Жестоко и беззаконно, но хотя бы логично. Но что мне думать сейчас, когда в мою клетку влез полуголый парень, забитый как какой-нибудь гангстер, и говорит… привет?

Я знаю, что должна хоть что-то сделать, но единственное, что у меня пока что неплохо получается — это молча офигевать от происходящего.

— Ты не орешь, уже хорошо, — делает комплимент незнакомец.

— Я как раз собираюсь с духом, — машинально отвечаю я и в подтверждение своих намерений делаю еще один шаг назад, до двери.

Цепкий взгляд незнакомца моментально фиксируется на этом движении. И несмотря на все риски — он не предпринимает ничего, чтобы хоть как-то мне помешать. Наоборот, демонстративно обводит взглядом комнату, на секунду задерживается на подсохшем пятну рвоты на полу, хмыкает и только после этого снова как будто вспоминает о моем существовании. Если бы я хотела позвать на помощь или оказать сопротивление — у меня было достаточно для этого времени и еще более предостаточно возможностей.

— Вы кто такой? — Я стараюсь не говорить слишком громко, чтобы не привлекать внимание охранников за дверью. Хотя, наверное, если бы они действительно дежурили прямо у порога, то наверняка обратили внимание на некоторые посторонние звуки. Ну или это во мне уже буйно фонтанирует слишком живое воображение.

— Я? — Он сводит брови к переносице, как будто ему нужно приложить некоторые мыслительные усилия, чтобы ответить на этот простой вопрос. — Ну, допустим, король.

Если бы ситуация не была такой напряженной и пугающей, я бы точно посмеялась. Но сейчас мне нифига не смешно. Он может быть под какими-то веществами, в лучшем случае. В худшем — просто поехавший псих. И не имеет значения, что ботинки на нем от известного бренда обуви для байкеров (куртка, похоже, оттуда же), и в целом он скорее производит впечатление брутального мачо, чем поехавшего местного дурика. Я помню брата в те дни, когда он только начал скатываться вниз — вначале он еще сохранял видимость обычного славного парня из приличной семьи. Через год я легко приняла бы его за бомжа. Возможно, мой «гость» тоже пока что на половине своего «героического пути» в пропасть?

— Что, не нравится? — Он снова скабрезно ухмыляется, но на этот раз демонстрируя крепкие ровные зубы нормального человеческого цвета, а не виниры, от блеска и белизны которых хочется использовать сварочную маску.

Почему я все время обращаю внимания на такие детали?

Потому что все они вместе с тем, каким образом он пробрался в дом и что говорит, в моей голове невозможно сложить в целостный образ. Передо мной как будто солянка минимум из трех человек, один из которых наглухо отбитый гангстер, другой — псих, а третий — вокалист крутого рок-бэнда.

Хотя, в целом, все это сильно смахивает на типичную шизофрению.

— Хорошо, Рапунцель, можешь называть меня Владислав Александрович Грей.

«Мои вкусы довольно специфичны…» — моментально всплывает в голове фраза из всем известного фильма для взрослых девочек. Мистер Грей, тьфу ты. Наверняка ляпнул первое, что пришло в голову, а на самом деле — какой-нибудь Иванов или Петренко.

— Что вы здесь делаете, мистер Грей? — В штатах я привыкла к подобным словесным конструкциям, но здесь это почему-то звучит ужасно фальшиво. Но ладно, не называть же мне его «гражданин».

— Эм-м-м… — Он кивает на все еще открытое окно за спиной. — А на что это похоже?

— На взлом и проникновение на территорию частной собственности.

— Юридический? — прищуривается он.

— Литература, — снова рефлекторно отвечаю я, только через секунду сообразив, что совершаю классическую ошибку — позволяю заговорить себе зубы. — Предупреждаю, мистер Грей, если вы сделаете хоть шаг или хотя бы одно движение в мою сторону — я закричу.

— Да ты что? Серьезно?

Он совершенно спокойно, даже как будто нарочно замедленно, переставляет вперед одну ногу. Удивительно, что его тяжеленные гранжевые ботинки из потертой коричневой кожи на высокой подошве, не издают при этом никакого лишнего шума.

Секунда.

Еще одна.

Улыбка моего «гостя» растягивается чуть ли не до ушей, а симпатичная рожа становится страшно довольной. Еще бы — ведь если бы я не блефовала, то уже бы подняла ор до небес, а раз я этого не сделала — то это очень красноречиво говорит о моих намерениях оставить его присутствие в тайне для окружающих.

Правильно меня когда-то учил играть в «Блек-Джек» один парень из универа: главное, говорил он, не угрожать тем, ради чего готов пойти до конца. Особенно, если кажется, что человек, которого хочется напугать, слабак.

— И так, Аня, чтобы вы вдруг с перепугу не испортили нам всю малину, обозначу пару нюансов. Полагаю, имя «Павел» вам о чем-то говорит?

— Что? Паша?! — Слышу знакомое имя и на душе моментально становится легче. Настолько легче, что я на секунду теряю бдительность и произношу его имя слишком громко.

С опаской оглядываюсь на дверь, почти уверенная, что охрана ворвется раньше, чем я успею мысленно вообразить грохот распахнутой двери, и на какое-то время теряю из виду моего «мистера Грея». А когда становится ясно, что никто, роняя тапки, не спешит узнать, из-за чего я надрываюсь, и снова разворачиваюсь к гостю, то…

— О-о-о-о-о-ох, — вырывается сквозь мои плотно сжатые губы, потому что нос буквально упирается ему в солнечное сплетение, как раз в пасть выбитого там страшного демона, еще более реалистичного, чем Горгона на шее.

Я инстинктивно выставляю вперед руки, но между нами буквально нет лишнего пространства, поэтому мои ладони упираются ему в грудь. И почему-то меня жестко переклинивает еще на двух вещах.

Мои ладони и пальцы кажутся почти прозрачными на фоне его сумасшедшего загара, хотя меня не покидает ощущение, что это никакой не загар, а свой «родной» цвет.

А еще… кончики моих пальцев предательски сильно покалывают даже от этого маленького физического контакта. Нет, никаких бабочек в животе нет и в помине, моя голова на месте, мозги в ней в рабочем состоянии (насколько это возможно в таких обстоятельствах). И трусы, прости господи, тоже в полном порядке.

Но если бы вдруг в эту секунду разверзлись небеса и голос сверху сказал, что я должна выбрать — остаться вообще без руки или всю жизнь держать их на чьей-то коже, я, не задумываясь, выбрала бы этого сумасшедшего типа. Хотя хуже кандидатуры, кажется, и быть не может.

Я одергиваю ладони, но все равно не успеваю отступить, потому что мистер Грей успевает перехватить меня за подбородок и легко вздергивает мое лицо вверх. Нет, его определенно не интересует ни мой цвет взгляд, ни моя «неземная красота» — он разглядывает меня скорее с интересом придирчивого ювелира, которому принесли на оценку сомнительный камень. Проворачивает голову сначала вправо, потом влево, потом задирает еще выше, так, что я морщусь от легкой судороги у основания черепа.

Не понимаю, почему позволяю ему это делать.

В моем арсенале есть минимум три приема самообороны, один из которых как раз подходит к текущей ситуации. Но я молча втягиваю губы в рот и жду… чего?

«Если бы ты хотела позвать на помощь — ты бы закричала, — философствует мое едкое нутро, — если бы он хотел сделать тебе больно — он сделал бы».

И еще одно, что нельзя сбрасывать со счетов — он упомянул Пашу, единственного человека во всей этой клоаке, которому я могу доверять. Но все-таки, чтобы расставить границы и не позволять этом умницу думать, что он контролирует ситуацию, тихо, нарочито твердо проговаривая слова, предупреждаю:

— Если на счет три вы, мистер Грей, не уберете от меня свои грабли, я сделаю вам больно.

А вот теперь он, кажется, заинтересовался содержимым моих глаз. Нарочно сильнее сжимает пальцы на подбородке (это почти больно, но еще терпимо), нависает надо мной как призрак из готической рок-оперы и медленно, почти нараспев:

— This lust, this vampyric addiction, to her alone in full submission… my Nymphetamine… (Это вожделение, это вампирское пристрастие к ней одной в полном подчинении… мой Нимфетамин)

У него такой голос, что я чувствую себя сильно поспешившей насчет выводов, что моей голове и белью совершенно ничего не угрожает. Я всегда была аудиофилом, у меня даже плеер и наушники к нему — из дорого магазина для маньяков музыки. Но голос у этого человека…

Он плотоядно усмехается, когда мы одновременно скашивает взгляд на мои вставшие дыбом волосы на руках.

— Ты не забыла считалочку, Рапунцель? — подзуживает Грей, но стоит мне попытаться вырваться — и он моментально разжимает пальцы. — Мы точно раньше не встречались?

— Поверьте, я бы запомнила, — потираю подбородок, но ощущение такое, что я еще долго буду носить на этом месте отпечатки его пальцев. Но это даже к лучшему, что теперь на моем теле есть место, надавив на которое я получаю отрезвляющий укол боли. — Вас Паша прислал? Где он? Что просил передать?

Если бы Паша был здесь, то, очевидно, уже давным-давно бы слез в окно следом.

— Просил передать, что получил за информацию о твоем бедственном положение очень «жирную» сумму на счет, — безразлично пожимает плечами «гость» и еще раз осматривает комнату. Ненадолго фиксирует взгляд на обломках мебели, потом — на перевернутом стуле, одна ножка которого валяется вообще у противоположной стены.

— Что? О чем вы?

— Ты с Шубой уже познакомилась?

От упоминания о ледяных руках Шубинского снова тянет блевать, даже если в желудке уже абсолютно пусто.

— Вижу, что познакомилась. Я так понимаю, и условия сделки вы уже тоже обсудили?

— Он хочет, чтобы вышла за него замуж, — говорю на автомате, но быстро спохватываюсь. — Вы ведь лезли ко мне в окно не для того, чтобы…

Мистер Грей медленно и выразительно прикладывает палец к губам, и я почти на уровне инстинктов чувствую, что нужно молчать.

У этого типа просто какая-то супер-способность — заставлять людей делать так, как ему нужно, прилагая к этому минимум усилий.

— Ты отказал старому гандону и поэтому сидишь сейчас здесь, под замком.

— Поразительная проницательность. Кто вы, черт подери такой?! — последнее произношу громким возмущенным шепотом. Ну и что, что звучит смешно — но хотя бы приносит какое-то моральное облегчение.

— Ну, если не вдаваться в детали, то я — альтернатива. — С этими словами он прикладывает руку к груди и демонстративно откланивается в пояс, а когда распрямляется, на его губах играет уже знакомая мне самодовольная ухмылка. — Ну согласись, Нимфетамин, очень даже пиздатая альтернатива.

Если бы мое положение не было настолько абсолютно и плачевно безвыходным, я бы впервые в жизни сделала исключение в своем правиле не использовать матные слова, и рассказала бы все, что я думаю обо всяких альтернативах и придурках, которые их предлагают.