3 глава

3 глава

Его слова повисают в воздухе, тяжелые и точные, как приговор. «Убедите меня». Горло пересыхает, язык кажется ватным и непослушным. Я чувствую, как крошечные мурашки бегут по спине, но сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Резкая боль помогает собраться, вернуть хоть каплю контроля.

— Меня зовут Дарья Литвина, — начинаю я, и голос звучит чужим, но более твердым, чем я ожидала. — Я живу в доме на улице Садовой, 42. Том самом, который компания Олега Яковлева планирует снести завтра утром.

Всеволод не двигается. Его лицо — каменная маска. Ни единой мышцы не дрогнуло. Он просто смотрит на меня, и этот взгляд кажется физическим прикосновением, холодным и оценивающим. Он ждет, когда я дойду до сути, как хищник, наблюдающий за покалеченной добычей.

— Там живет моя бабушка. Она… — голос предательски срывается. Я делаю глоток воздуха, заставляя себя продолжать. — Она умирает. У нее последняя стадия онкологии. Врачи говорят, что дни сочтены. Переезд… переезд убьет ее сразу. Она хочет умереть дома. Это ее последнее желание.

Я замолкаю, ожидая хоть какой-то реакции. Сочувствия? Нет, конечно, нет. Хотя бы понимания? Но в его глазах лишь холодный, расчетливый интерес. Как будто я рассказываю ему о котировках на бирже, а не о смерти самого близкого человека.

— И какое отношение это имеет ко мне и к моему бизнесу? — его вопрос звучит так естественно, так спокойно, что на мгновение я теряю дар речи. Мой разум отказывается верить в такую степень отчужденности.

— Я… Я знаю, что вы конкурируете с Яковлевым. Этот участок… он важен для него. Если вы вмешаетесь, если вы остановите снос… вы нанесете ему удар. Вы покажете, что его слово здесь ничего не значит.

Всеволод медленно откидывается на спинку кожаного кресла. Оно не издает ни звука. Его пальцы смыкаются перед ним, образуя подобие шпиля. Этот жест такой отточенный и властный, что, кажется, будто только он может вершить мой суд.

— Вы предлагаете мне ввязаться в локальный конфликт из-за… сентиментальности? — он произносит это слово с легкой, едва уловимой насмешкой. — Чтобы сделать больно конкуренту, у меня есть десятки более эффективных и чистых способов. Более… масштабных.

От его спокойствия мне хочется закричать. Подойти и стряхнуть с него эту ледяную уверенность.

— Это не просто сентиментальность! — вырывается у меня, и мой голос, наконец, обретает жар, горечь и отчаяние. — Это жизнь! Единственная жизнь моей бабушки! Для вас это просто ход в игре, а для нее — все! Для меня — все!

Я замолкаю, тяжело дыша. Грудь вздымается. Я только что накричала на одного из самых влиятельных людей в городе.

На его лице, наконец, появляется что-то, кроме равнодушия. Не сочувствие. Нет. Скорее… любопытство. Как будто Всеволод увидел редкое, диковинное насекомое.

— Вы очень эмоциональны, Дарья Литвина, — произносит Евсеев, и его бархатный голос теперь кажется опасным. — В бизнесе это слабость. Но… — он делает паузу, и эта пауза кажется вечностью. — Но иногда именно эмоции заставляют людей совершать неожиданные поступки. И иногда это можно использовать.

Он проводит пальцем по поверхности стола, словно стирая невидимую пыль.

— Допустим, я помогу вам. Остановлю снос. Что я получу взамен? — его взгляд поднимается и впивается в меня. Он смотрит на меня так, будто я не человек, а лот на аукционе, и он оценивает мою стоимость. — Что вы можете предложить мне такого, что будет иметь для меня хоть какую-то ценность?

Я замираю. У меня нет денег. Нет связей. Нет ничего, кроме этого старого дома и…

— Я… Я готова на все, — выдыхаю я, и сама слышу, как это звучит глупо и отчаянно.

Евсеев усмехается. Тихо, беззвучно. Только уголки его губ чуть подрагивают.

— «Всё» — это очень размытое понятие. Мне нужна конкретика. Вы пришли ко мне не за благотворительностью? Нет. Вы пришли заключать сделку. Так предложите мне свои условия.

Мой разум лихорадочно работает. Что я могу? Что я умею? Я могу переводить тексты, печь пироги с яблоками, знаю наизусть пол-Евгения Онегина... Бесполезно. Все бесполезно.

— Я могу работать на вас. Отдавать всю зарплату. Всю жизнь. Я… хорошо готовлю. Могу убирать. Что угодно!

Всеволод смотрит на меня еще несколько секунд, и в его глазах загорается какой-то странный, хищный огонек. Он поднимается с кресла. Он высокий, очень высокий. Его фигура заслоняет свет от окна.

— Нет, — говорит он тихо, подходя ко мне. — Ваша работа, ваша уборка… это не имеет для меня никакой ценности.

Он останавливается в двух шагах от меня. Я чувствую исходящий от него холод и запах дорогого парфюма с нотками кожи и чего-то древесного.

— Вы хотите, чтобы я спас ваш дом? Спас вашу бабушку? — его голос теперь звучит почти интимно, но от этого еще страшнее. — Вы хотите, чтобы я вступил в войну с Яковлевым из-за вас?

Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд. Я просто киваю, загипнотизированная его внезапной близостью.

— Тогда вот мои условия, — он говорит это так просто, будто обсуждает погоду. — Дом будет стоять. Ваша бабушка получит свой покой. А вы… вы становитесь моей. Полностью. Безоговорочно. Вы делаете то, что я скажу. Идете туда, куда я скажу. Вы принадлежите мне. Ваша свобода в обмен на ее спокойную смерть. Это сделка?

В ушах звенит. Комната плывет. Я смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли я. Всеволод не шутит. В его глазах — та самая цена, которую он назвал. И он ждет моего ответа.

Пятнадцать минут истекли.