Эпилог

– Папа, папа, посмотри, какого мы с мамой слепили снеговика!

Я поднимаю голову и вижу, как к нам, по утоптанной между сугробами тропинке, идет Богдан. Сердце поет от радости, а наш маленький сын бросается к нему, и тот подхватывает его и кружит, а падающий снег оседает искрами на их темных волосах. Я приближаюсь, поднимаю свалившуюся с головы малыша шапку, возвращаю ее на место.

– Скучала? – спрашивает Богдан, улыбаясь.

– Ты даже не представляешь, как…

Он не дает мне договорить, притягивает к себе и целует в губы. От сладости этого поцелуя кружится голова, и мне кажется, что я сейчас просто взлечу от легкости во всем теле.

– Пойдем домой, вечереет, – произносит Богдан, и увлекает меня за собой.

Мы идем по тропинке к дому, который я никогда раньше не видела, из окон которого на снег льется теплый свет. Кажется, сейчас сугробы таять начнут от него и от тепла в моем сердце, но я вдруг понимаю, что что-то не так. Стоит мне это понять, как дом начинает таять на моих глазах. Впереди уже сугробы и темный лес, острые иглы сосен частоколом, а вьюга вдруг становится такой жуткой и сильной, что меня начинает трясти от холода.

Я поворачиваюсь к Богдану, но он исчезает, и вместе с ним исчезает наш сын. От ужаса крик застревает в горле, я оборачиваюсь на месте, но вижу, что уже нет ни тропинки, ни слепленного нами снеговика, ни дороги, по которой пришел Богдан. Я одна в лесу, а снег такой сильный, что ничего не видно в двух шагах от меня.

– Богдан! – кричу я отчаянно, изо всех сил. – Богдан! Мирон!

Имя сына приходит в голову вспышкой, а потом через такую же вспышку меня выбрасывает в реальность. Я открываю глаза и понимаю, что задремала перед открытым окном. Оттуда тянет холодом: несмотря на лето, в Авенну пришло резкое похолодание и дожди. Все тепло сейчас кажется таким же далеким, как наши с Богданом чувства, хотя расстались мы несколько дней назад. У меня теперь своя другая комната, свое другое все, даже наряды. Михаил сказал ждать, когда он меня позовет, и я жду. Почти не выхожу отсюда, не могу себя пересилить, особенно после того, как по дворцу понеслись новости: Богдан Велимирский сделал предложение Анне Дворжецкой, и она ответила согласием.

Все правильно, все так, как и должно быть, вот только внутри меня почему-то до сих пор разрастается заполненная болью Бездна, с которой я ничего не могу поделать. Чтобы заполнить эту Бездну чем-то, я читаю книги. Книги в том числе и по магии – одной из моих «просьб» к Михаилу было именно чтение трактатов о рунах и основах магического мастерства. Хотя условие – это сильно сказано:

– Трахать дворовую девку и женщину, с которой будет о чем поговорить – это разные вещи, – сказала я.

– Ты мне нужна не для того, чтобы говорить, – насмешливо ответил он. Но книги читать разрешил.

Мне кажется, ему просто интересно, что из меня получится. Если честно, сейчас мне и самой это интересно, а его пренебрежение и видение меня как дворовой выскочки выручает снова и снова, раз за разом. Михаил не знает, что во мне есть магия, которую я могу использовать, об этом знает только Богдан, но ему все равно. Ему настолько все равно, что он даже не спросил о ней, когда мы прощались. Может быть, просто забыл.

Я же изучаю руны и с каждой минутой обретаю все больше уверенности. В том, что у меня все получится. Книги глотаю с такой жадностью, что их не успевают менять. А потом, когда никто не подслушивает (меня часто подслушивают, я знаю) – практикую, практикую и практикую. Первое, что я выучила: рунную вязь невозможности обнаружения магии. Руны слушаются меня, как когда-то Богдана, и эту их последовательность я помню наизусть. Это гарантия того, что никто не узнает о моей силе.

Правда, сегодня я не успеваю снова вернуться к магии: едва собираюсь начать, как ко мне в комнату врывается Марика. Лицо ее залито слезами, прическа растрепана, а на щеке – я отчетливо понимаю, что это – виднеется след от пощечины.

– Он меня отсылает! Из-за тебя! – с порога кричит мне в лицо бывшая подруга.

– Видимо, ты недостаточно хорошо его ублажала, – отвечаю я. Что бы я сейчас ни сказала, она все обернет против меня, поэтому не хочу и пытаться. Да и, если честно, не вижу в этом ни малейшего смысла. Марика перестала быть моей подругой гораздо раньше, чем пришла к Михаилу.

Она же, видимо, именно оправданий и ожидала, поэтому сейчас только открывает и закрывает рот.

– Если это все, то, пожалуйста, выйди, – произношу я.

– Ты… ты… Ты змея, Алина, вот ты кто! Ты самая настоящая змея!

– Хорошо, что ты это поняла сразу, – отвечаю я. – Только в отличие от тебя я не буду шипеть. Сразу укушу.

Лицо Марики искажается, она хочет что-то сказать, но по ее глазам я понимаю, что уже не скажет. Слишком много всего в этом взгляде: страх, ненависть, отчаяние, злость. Если бы она не знала, чем это может для нее закончиться, вцепилась бы сейчас мне в волосы, но я вижу, что теперь она знает. Дело не только в пощечине от Михаила, у меня нет сомнений, что именно он ударил ее, когда она закатила ему истерику. Дело в том, что она видит, как я изменилась. Если той Алине, которой она бросала в лицо свой стыд по поводу ее недостойного поведения, можно было сказать что угодно, то этой, новой – нет.

Девочка, слепо влюбленная в Богдана, могла выбрать жизнь рядом с ним и его женой и до самого конца прятаться за его спиной от Верховного и от этого мира. Женщина, которая рождается во мне сейчас, выбирает другое, и она никогда больше не будет ничьей жертвой. Никому не позволит себя оскорблять. Это Марика тоже понимает на каком-то инстинктивном уровне, поэтому разворачивается и выбегает, а я остаюсь одна. Ненадолго: едва успеваю завершить скрывающую вязь, как заходят служанки.

– Верховный приказал приготовить тебя к сегодняшнему вечеру… – глядя на меня свысока, начинает одна с порога, но я перебиваю ее:

– Выйдите, постучите, а потом доложите как положено.

Девицы переглядываются, в их глазах явственно читается: «Да что она о себе возомнила?!», но я молчу. Молчу и жду, и они тоже начинают понимать, что я не подпущу их к себе, пока они не сделают все, как сказала я. Мне не нужны расшаркивания, но мне нужно, что по дворцу разнеслась еще одна весть: с Алиной Лоэвой лучше не связываться и уж тем более лучше не демонстрировать ей свое пренебрежение.

Девицы топчутся на месте, но потом все-таки выходят. Я слышу стук в дверь, потом они снова заходят. Но уже совсем с другим настроением.

– Верховный приказал подготовить вас ко встрече с ним, – произносит уже вторая. Совершенно иным тоном.

– Готовьте, – отвечаю я, и девушки устремляются к платяному шкафу. Я же поворачиваюсь к зеркалу и смотрю на свое отражение. Словно раз за разом я вижу там незнакомку, с которой даже мне только еще предстоит познакомиться. Если та Алина, которой я когда-то была, умирала бы сейчас от страха, эта смотрит на себя и в неизвестность спокойно. Она другая, но я знаю ее мысли, потому что она – это я, и она мне нравится. Так же, как мне нравится ее мысль.

Эта игра закончится только моей победой, или не закончится никогда.