Глава 9

Раф ведет костяшками пальцев по моему животу. Обводит пупок. Наклоняется и… целует чуть ниже. Мышцы моментально напрягаются. Я облизываю губы и в миллионный раз за полчаса задерживаю дыхание от того, как это приятно.

— Однажды нам нужно будет заняться сексом без одежды. — Его голос в тишине квартиры звучит грубо, а смешок в конце получается отрезвляющим.

Быстро опускаю подол платья, прикрываясь, и мгновенно жалею о том, что мы делали. Двигались, навстречу друг другу. В основном Алекс, конечно. Плавно, жадно. Едва я подчинилась, близость стала походить на животный танец.

Боли не было практически, лишь удовольствие от каждого соприкосновения. До сих пор волоски дыбом.

Мы и правда как звери: с порога вцепились друг в друга, давай трусы стягивать. Губы горят от бешеных поцелуев, у Алекса они тоже припухшие. Да и глаза диковатые. Блестят лихорадочно, словно он ловит знак для повторного захода.

Отвечаю, изрядно смутившись:

— Однажды — может быть.

Но явно не сегодня! Поднимаюсь, ища глазами белье. Алекс тоже садится, подтягивает штаны.

— Цветы в воду поставлю. Мама придет утром, обрадуется… — Надеваю плавки, стараясь не смотреть на него.

Равский вдруг обхватывает меня за талию, тянет к себе и целует в шею.

— Не спеши. Я помогу.

Вместе мы покидаем комнату. Я опираюсь на него, все еще изрядно смущаясь. Предлагаю чай, в глубине души надеясь, что откажется.

Соглашается.

Нервно так, конечно. Когда мы начинаем целоваться, все происходит само собой. Разговор вот только никак не клеится. Вообще, ситуация странная. Я дважды переспала с Алексом, потому что сама этого хотела. Но при этом нуждаюсь в деньгах и принимаю от него огромные суммы. В целом складывающаяся картина так себе, и как ее сгладить, нет ни одной идеи.

Алекс тем временем приносит цветы в кухню. Открывает дверцу под раковиной, чтобы выбросить использованный презерватив.

— Эй! — возмущаюсь. — Мама увидит же! Давай хотя бы в пакет завернем.

— Эм. Ладно, давай.

Я достаю непрозрачный пакет, Алекс прячет в него улику, продолжая улыбаться. Мы заговорщически переглядываемся, в этот момент становится легче и я немного расслабляюсь.

Ставлю чайник, Равский садится за стол.

— Спасибо, что оплатил лечение, — перехожу к главному. — Мне… ужасно неловко. Это столько денег.

— Мне было приятно тебе помочь. Что говорят врачи? Я планировал сам свозить тебя на первый прием и послушать, но не смог проснуться.

Я у него, безусловно, далеко не на первом месте. Даже сон важнее. Только в моей жизни кроме него и лечения ничего не происходит, нельзя забывать об этом.

— Повторили в очередной раз, что о спорте нужно забыть, — отвечаю сухо. — Ты мало что пропустил.

Разливаю чай, достаю конфеты. Хлопоты дают возможность избегать зрительных перестрелок. Я все еще чувствую отголоски близости, Равский же ведет себя так, словно не трахался несколько минут назад — он бодрый, собранный, внешне спокойный. Вот только вертит в руках телефон. Быстро. Закончив с приготовлениями, присаживаюсь напротив.

— Мы можем обратиться к другим врачам. В Европе, Израиле.

Я качаю головой, и он продолжает издеваться:

— Ты быстро сдалась.

От негодования вспыхиваю! Фыркаю:

— Израильские медики подарят мне новые кости?

— Ты даже не попыталась, — опять грубит он.

— Как бы тебе объяснить-то… О, ты же программист. Смотрел фильм про Сноудена?

— Да.

— Помнишь момент, как он спрыгнул с кровати и сломал сразу обе ноги? Его кости истончились, образовались микротрещинки, и при увеличении нагрузки ноги не выдержали. У меня примерно то же самое. Ни один тренер не возьмется возвращать в профессиональный спорт. А если и рискнет, Андреева его с землей сравняет. Она сказала, что больше мне на ковре делать нечего. Значит, нечего.

Алекс продолжает еще быстрее вертеть телефон, и это начинает действовать на нервы.

— Ты ей полностью доверяешь? — говорит наконец.

— Да. Она мне как вторая мама. Иногда казалось, — опускаю глаза и улыбаюсь, — что как первая. У меня довольно упрямый характер, Алла Теодоровна со мной хлебнула. Хотя, сказать по правде, с ней тоже мало кто уживался из девочек. Но мы сразу сконнектились. Алекс, она очень много сил и лет своей жизни в меня вложила. Если бы был хотя бы крошечный шанс на возвращение, она бы за него ухватилась. Я знаю. Понимаю умом. Просто… сейчас мне постоянно плохо. Ищу причину, почему эти кости не выдержали! — Прижимаю кулак ко рту и борюсь с потребностью разрыдаться. — Иногда я сидела на дополнительных диетах, о которых Алла Теодоровна не знала. Я была толще девочек, и хотелось… быть еще лучше. Может быть от этого? Тогда это моя вина… Ты можешь оставить телефон в покое? Пожалуйста.

Алекс поспешно откладывает мобильный на стол и напрягается.

— Может быть, виновата, может быть — нет. Какая разница? Но я тебя понимаю. Понимаю, почему тебе плохо. Мы похожи.

— Даже не представляю в чем, — закатываю глаза.

Он слишком худой для спорта. Он айтишник, бизнесмен.

— Нам обоим льстит чувство сопричастности к чему-то большему, чем мы сами по себе являемся. Это способствует бесперебойный выработке дофамина. Приятные ощущения. Как и секс. Во время секса ты совсем другая, нежели вот сейчас, — улыбается Алекс. — Очень мягкая и доверчивая.

Щеки горят огнем.

В чем-то он прав, наверное: дело в дофамине. Раньше я удовольствие ощущала после каждой успешной тренировки, кайф ловила от соревнований. Сейчас испытать радость сложно. Выходит, в сексе я пытаюсь забыться и в действительности мне все равно, с кем этим заниматься? Дофаминовая шлюшка какая-то получается.

Делаю глоточек чая. Удрученно молчу. Алекс опять заговаривает первым:

— В воскресенье я буду присутствовать на выставке и хотел бы, чтобы ты меня сопровождала.

Вот оно, начинается. Пора платить за лечение.

— Хорошо. Правда, не уверена, что выдержу много времени. Да и вид у меня пока не праздничный. Гипс снимут только во вторник.

Алекс хочет что-то ответить, но дверной звонок прерывает.

— Кто бы это мог быть? — Я подскакиваю, радуясь возможности перевести тему. — Пойду посмотрю.

Встаю, беру костыль и направляюсь к входной двери.

На лестничной площадке стоит незнакомый парень. Открываю.

— Квартира сто двадцать два?

— Верно.

— Вам доставка. — Он протягивает пакет с логотипом соседнего супермаркета.

Хм. Может, мама заказала что-то?

— Хорошо, спасибо.

— Извините, пожалуйста. Вы бы не могли набрать воды? На улице очень жарко. — Он показывает литровую бутылку.

Парень и правда изрядно вспотел. Наверное, на велосипеде ехал в плюс двадцать восемь.

— Да, без проблем. Минуту. Можете пока присесть на пуф и отдохнуть. Здесь прохладно. — Приглашаю несчастного в квартиру.

Пакет не тяжелый, поэтому я сама приношу его в кухню, ставлю на пол. Объясняю Алексу, что происходит. Включаю кран. Но не успеваю набрать и треть бутылки, как входная дверь хлопает.

Алекс тут же напрягается, рывком встает и идет к выходу. Я выключаю воду и следую за ним.

Курьера в коридоре нет!

— Забыл про воду, что ли? — Так и держу бутылку.

Но у Алекса мнение другое:

— Сумки, кошельки на месте, Ив?

Ахаю! Кидаюсь к шкафу, распахиваю дверцы и просматриваю полки. У нас с мамой не так много вещей, и все вроде бы на своих местах.

— Думаешь, украл что-то?

— Не знаю. Посмотри хорошо. Я пока гляну, что привез.

Сердечный ритм ускоряется — меня никогда не грабили. Странные ощущения и чувство вины. Зачем оставила чужого человека одного в коридоре?

Я заглядываю в мамину комнату — ноутбук на столе, другие вещи не знаю, где смотреть. Иду в свою и вижу, что шкаф открыт.

Створки настежь, хотя они точно были закрыты, когда мы с Алексом любили друг друга. Простыни так и смяты.

Становится вдруг неестественно жарко.

— Алекс! — окликаю.

Осматриваю полки, ящики. Судорожно их дергаю.

— Алекс! — кричу громче.

Как хорошо, что я была не одна сегодня.

— Там в пакете глазированные сырки, и всё. — Он появляется в дверях. — Странно для такого вызывать курьера.

Я развожу руками, на щеках вновь можно жарить яичницу.

— Что-то пропало? Ив?

Молчу, как рыбка на суше, губами хлопаю.

— Да говори уже! — Он подходит ко мне.

— Алекс, я в шоке. Я… у меня пропали… Боже, как сказать-то?! Он украл мои трусы!

— Блядь. — Алекс широко улыбается, следом борется с собой и серьезнеет. — Че, правда? — Прищуривается.

Показываю пустой ящик и беспомощно всхлипываю. Это так жестоко и стыдно, что колени подкашиваются. Мало мне позора в жизни?

Кроссовки Равского стоят у кровати. Он же в обуви меня сюда принес, потом быстро скидывал вместе со штанами.

— Не шутишь? — Тон Алекса моментально меняется. Становится резким, прерывистым. — Пиздец ему, — выпаливает Равский зло.

Быстро обувается и пулей вылетает из комнаты.