Эпилог

Я стою перед большим зеркалом в нашей светлой спальне и с тяжёлым, обречённым вздохом пытаюсь застегнуть пуговицы на абсолютно новой форменной рубашке. Предыдущая, как мы помним, пала смертью храбрых прямо на массивном рабочем столе майора Басаева ровно полгода назад. С тех пор порча казённого имущества в нашем отделе приобретает пугающие масштабы, а завхоз Петрович смотрит на меня всё более подозрительно и каждый раз, выдавая мне новый комплект, тяжело крестится.

— Да что ж ты будешь делать… — бормочу я себе под нос, втягивая живот и пытаясь свести неподатливые края голубой ткани на груди.

Горячие, сильные руки неожиданно, но так привычно ложатся мне на талию, и в зеркале появляется заспанное, но от этого не менее опасное лицо моего начальника. И по совместительству — мужчины, с которым я теперь делю жилплощадь, гигантскую кровать и бесконечные запасы сладкого.

Дамир зарывается носом в мои волосы, шумно и глубоко втягивая воздух, а затем его большие ладони скользят вверх, по-хозяйски и без капли стеснения сминая мою грудь прямо поверх неподатливой голубой ткани. От одного этого прикосновения по спине бежит табун мурашек, а внизу живота начинает сладко тянуть.

— Опять пуговицы не сходятся, Пушинка? — хрипло мурлычет он, дразняще прикусывая мочку моего уха. Его утренний голос, низкий и вибрирующий, действует на меня лучше любого кофе.

— Это потому, что кто-то вчера вечером притащил домой целую коробку профитролей со сгущенкой, — пытаюсь говорить строго, глядя на наше отражение, но тело уже предательски поплыло от его ласк. — Дамир, пусти. Мы опоздаем на планёрку. Смирнов опять будет коситься.

— Пусть косится. Уволю к чёртовой матери за нарушение субординации, — невозмутимо парирует Басаев. Он небрежно поддевает пальцами непослушную пластиковую пуговицу, с которой я так долго воевала, но вместо того, чтобы помочь, нагло расстёгивает её обратно. И следующую тоже.

— Дамир Артурович! — возмущённо пищу я, когда пуговицы заканчиваются, и полы рубашки разъезжаются в стороны, открывая вид на моё белое кружевное бельё.

— Отставить разговорчики, лейтенант, — его горячая ладонь скользит под ткань, поглаживая мой мягкий живот, спускаясь всё ниже, к самой резинке форменной юбки. — Я просто провожу утренний досмотр личного состава.

— Товарищ майор, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается от предвкушения. — Вы злоупотребляете властью прямо с утра. Между прочим, у нас сегодня рейд по притонам. Мне нужны силы.

— Рейд подождёт, — его длинные, ловкие пальцы забираются под кружево моих трусиков, безошибочно находя уже влажную ложбинку. Одно уверенное, скользящее движение прямо по чувствительному клитору, и я тихо скулю, вцепляясь побелевшими пальцами в край туалетного столика. — И, судя по показаниям, личный состав уже полностью готов к активным действиям.

Я смотрю на нас в зеркало. На контраст его смуглой, твёрдой как скала груди и моих мягких, пышных форм. На его тёмные, жадные глаза и моё раскрасневшееся лицо. Я ловлю себя на мысли, что больше не комплексую из-за своих изгибов. Невозможно стесняться своего тела, своего мягкого животика или пышных бёдер, когда твой мужчина смотрит на тебя с таким первобытным, звериным обожанием. Он боготворит каждую мою складочку, и рядом с ним я чувствую себя самой желанной женщиной на планете.

Дамир одним плавным движением разворачивает меня к себе, подхватывает под упругую попку и усаживает прямо на столешницу, сдвигая в сторону мою косметичку и пару флаконов с духами. Форменная юбка задирается до неприличия высоко. Он разводит мои колени, уверенно встав между ними, и его твёрдый, обжигающе горячий член, уже освобождённый от домашних штанов, упирается мне прямо в лоно, даже сквозь тонкую ткань трусиков заставляя меня терять рассудок.

— Знаешь, Настя, — его взгляд вдруг становится очень серьёзным, несмотря на то, что мы находимся в миллиметре от дикого, несдержанного утреннего секса. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. — Я тут на досуге внимательно изучил Уголовный кодекс.

— И что же вы там нашли, Дамир Артурович? — я тяжело дышу, нетерпеливо ёрзая на столе и умоляя его войти, потому что эта пытка ожиданием сводит меня с ума.

— Понял, что нам пора менять твой статус, — говорит он.

Дамир стягивает с меня бельё, отбрасывая его куда-то в угол спальни, и делает резкий, глубокий толчок, заполняя меня целиком. Я вскрикиваю от пронзительного, ослепительного удовольствия, закидывая голову назад и выгибаясь дугой.

Басаев начинает двигаться внутри меня. Жёстко, глубоко, сбивая дыхание нам обоим. Каждое его выверенное, мощное движение вышибает из меня все связные мысли, оставляя только чистый, концентрированный кайф, пульсирующий по венам. Кожа к коже. Жар к жару.

— Какой… ах… статус? — рвано выдыхаю я, инстинктивно сжимая бёдрами его узкую, литую талию.

— Семейное положение, Пушинка, — рычит он мне прямо в ухо, ускоряя темп и впиваясь горячими губами в мою шею, оставляя там влажные, собственнические поцелуи. — Выношу приговор. Пожизненное заключение. В моих объятиях. Без права на досрочное освобождение.

Я всхлипываю от накатывающего оргазма, мои ногти впиваются в его широкие плечи. Влагалище судорожно сжимается, жадно пульсируя вокруг его крупной плоти. Дамир делает ещё несколько яростных, глубоких выпадов, доводя меня до искр перед глазами. Мы кончаем вместе, громко, не сдерживая стонов, дрожа в объятиях друг друга на этом несчастном туалетном столике.

Дамир тяжело дышит, навалившись на меня и уткнувшись лбом в моё плечо. Его сердце колотится как сумасшедшее, вторя моему.

— А кольцо, — хрипло добавляет он, чуть отстранившись и глядя на меня совершенно ошалевшими, но невероятно нежными глазами, — лежит в кармане моего кителя. И если ты скажешь «нет», я оформлю это как сопротивление представителю власти.

Я смеюсь сквозь слёзы счастья и стоны всё ещё пульсирующего наслаждения, крепко обнимая своего персонального, любимого тирана.

— Я согласна на пожизненное, товарищ майор, — шепчу я ему в губы, притягивая для нового поцелуя. — С полной конфискацией моего сердца.

Пожалуй, это первый случай в истории мировой криминалистики, когда потерпевшая абсолютно, бесповоротно и безумно счастлива своему приговору. И обжалованию он точно не подлежит.

Один год спустя.

Осенний лес выглядит почти так же, как в тот день, когда наш «УАЗик» эпично утонул в грязи, а мы с Басаевым оказались заперты в заброшенном охотничьем домике. Только сейчас мы приехали сюда не на дребезжащей служебной колымаге, а на мощном внедорожнике Дамира. И не на задержание рецидивиста, а в наш законный выходной.

Кстати, тот самый охотничий домик Басаев через подставных лиц выкупил у лесничества полгода назад. Теперь это не гниющая деревяшка, а роскошный, тёплый сруб с панорамными окнами, камином (уже настоящим, а не той грудой камней) и гигантской кроватью, на которой мы успели нарушить все мыслимые и немыслимые законы физики и морали.

Я стою на деревянной веранде, закутавшись в тёплый плед, и смотрю, как мой законный муж — теперь уже подполковник Басаев — колет дрова на заднем дворе. Рубашка снята, на смуглой спине блестит пот, мышцы перекатываются под кожей с каждым взмахом топора. Мой личный античный бог. Моя персональная батарея.

Я опускаю взгляд на свой живот. Под объёмным свитером пока ещё ничего не видно, но я-то знаю, что моя форменная юбка уже неделю как перестала застёгиваться не из-за эклеров.

Дамир втыкает топор в колоду, вытирает лоб тыльной стороной ладони и, заметив мой взгляд, направляется к веранде. Поднимается по ступенькам, обхватывает меня прямо поверх пледа своими сильными, пахнущими деревом и морозным воздухом руками.

— Замёрзла, Пушинка? — мягко спрашивает он, целуя меня в нос. — Иди в дом, я сейчас растоплю камин. Не хватало ещё, чтобы лучший старший лейтенант отдела свалилась с простудой.

— Дамир, — я серьёзно смотрю в его карие глаза. — Боюсь, старшему лейтенанту Пушкарёвой-Басаевой придётся уйти во временную отставку. Минимум на пару лет.

Он хмурится, его руки на моей талии напрягаются. Полицейский инстинкт срабатывает мгновенно. — Что случилось? Кто-то из начальства сверху давит? Или Смирнов опять...

— Нет, — я не выдерживаю и расплываюсь в широкой, счастливой улыбке. Достаю из кармана кардигана небольшую коробочку и вкладываю ему в руку. — Просто у нас в отделе ожидается пополнение. Точнее, в нашей семье.

Дамир замирает. Грозный подполковник, гроза преступного мира, человек, который в одиночку скручивал вооружённых бандитов, сейчас смотрит на пластиковый тест с двумя чёткими полосками так, словно это инопланетный артефакт.

Его глаза расширяются. Он переводит взгляд с теста на меня, потом на мой живот, потом снова на меня.

— Настя... — его голос дрожит. Тот самый стальной, командный голос даёт петуха. — Это... ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, товарищ подполковник, что ваш следственный эксперимент в этом самом лесу полтора года назад привёл к долгосрочным последствиям, — смеюсь я, смахивая подступившие слёзы.

Дамир издаёт звук, средний между рыком и смехом. Он отбрасывает тест куда-то на скамейку, подхватывает меня на руки вместе с пледом и начинает кружить по веранде, осыпая моё лицо, шею и губы сумасшедшими, жадными поцелуями.

— Моя девочка! Моя идеальная, самая лучшая девочка! — повторяет он как заведённый, прижимая меня к себе так крепко, будто боится, что я растаю.

Он осторожно ставит меня на ноги, опускается на колени прямо на холодные доски веранды и прижимается лицом к моему животу, покрывая его поцелуями через толстую вязку свитера.

Я зарываюсь пальцами в его густые тёмные волосы и смотрю на верхушки сосен. Моя жизнь когда-то казалась мне чередой серых будней, дурацких комплексов и нелепых ситуаций. Но потом я поскользнулась в грязевой луже и оказалась в одном сарае с самым невыносимым, властным и невероятным мужчиной на свете.

И теперь я точно знаю: иногда самый грандиозный провал — это лишь начало самой счастливой истории. Истории, где субординация капитулирует перед любовью, а приговор обжалованию не подлежит.