Глава 7
Зачем же, поле, смолкло тыИ поросло травой забвенья?..
Великий лес
Месяц червень
– Великий лес лежит от северных морей до болот на юге, от полей на западе до гор на востоке. Он полон тайн, которые скрыты от человека, – рассказывал когда-то Старый Барсук. – Если взберёшься на опушке на самое высокое дерево, так всё равно не увидишь ему конца. Из-за леса выходит по утрам красное солнце. Может, потому наша Звеня и поёт так красиво, что Хорс скрывается на ночь среди елей и пьёт ледяную воду прямо из лесных ключей…
Один раз за всё время пути через Великий лес Дара вышла к берегу Звени, напилась воды такой холодной, будто из колодца. Река казалась чужой, незнакомой. Облачённая в тёмные берега, обросшая густыми елями Звеня выглядела тёмной и пугающей, только знакомое звонкое журчание, похожее на хор весёлых голосов, звучало по-старому.
– Избушка лесной ведьмы стоит в самой чаще, куда ни человек, ни зверь не пройдёт, если не пожелает того леший. Но даже того, кто пришёлся ему по нраву, он сначала испытает, чтобы не оставалось сомнений, что человек достойный.
Дарина родилась в Великом лесу, её обещали Хозяину в услужение. Она была его частью, даже если сама того не желала. Разве могла она оказаться недостойной?
Вдруг завернула в сторону прежде прямая тропка, и Дара очутилась среди высоких голых сосен. Почва была сухой и потрескавшейся, воздух тяжёлым и пыльным. Земля стонала протяжно под её шагами, когда Дара медленно ступала вперёд. Вокруг не виднелось ни живого дерева, ни ручья, а солнце палило безжалостно, и негде было от него спрятаться в погибшем лесу.
Под ногами пылилась зола. Книзу клонились покорёженные тёмные стволы. Повсюду разверзлись глубокие ямы, но не заметила Дара следов копыт или лап, что могли раскопать землю, будто она опускалась сама по себе.
«Значит, это моё испытание: пройти через мёртвый лес. Только отчего он погибает? Как леший это допустил?»
Всё чаще виднелись провалы в земле. Над одним из них Дара наклонилась, заглянула с любопытством вниз, и тут же из-под земли вылетело озорное пламя, лизнуло за подол и скрылось обратно. Девушка отпрыгнула прочь и голыми руками захлопала по ткани. Край юбки почернел и стал неровным.
– Даже боги меж собой воюют. Мокошь-матушка никогда не поладит с жестокой Мораной, что дышит стужей и снегами, – вспоминал Барсук. – Как у всего живого, что существует на свете, есть у лешего враги. Так заведено в природе: серый заяц не уживётся с хитрой лисой, а леший с жыжем. Жыж-то дух огненный, а пламя, оно непредсказуемое. Вот, девочки, посмотрите на нашу печку.
Дара с Весей, прижавшись к деду с двух сторон, повернули головы к печи. Та довольно пыхтела, треща поленьями, и от того в доме было тепло, несмотря на лихой ветер, злобно завывающий на улице. Каждый своим делом занимался. Старик рассказывал, а дети слушали, отец точил ножи, а мачеха ткала.
В избушке на мельнице, окружённой снегами и свирепыми морозами, было тепло и хорошо, но девочкам становилось скучно долгими зимними вечерами, и просили они деда рассказать им о княжеском сыне, улетевшем на деревянном орле в Змеиное царство, о Мокоши, которая родила на свет всё живое, о злой сестре её Моране, что завладела золотой прялкой, о Великом лесе и его Хозяине.
И страшно было и весело слушать сказки Старого Барсука. Колотились ветра в закрытые ставни, бродил Морозко за окном, но жаром веяла печка, отпугивая зимних духов, и девочкам становилось уже не так боязно.
– Так вот, печка – она наша спасительница и кормилица, – продолжал Барсук. – Пока в ней огонь горит, нам с вами ничего не страшно. Но если вдруг разозлим мы чем духов, не уважим, так взъестся на нас огонь, станет диким и необузданным.
– Отец, не пугай девчонок, – попросила Ждана, обеспокоенно положив руку на свой круглый живот. В ту зиму ждала она второго сына и верила всем сердцем, что боги уберегут его.
– Что ж… не рассказывать дальше? – опечалился Барсук.
– Рассказывай, – дрожащим голоском попросила Дара. – Нам совсем не страшно, вот нисколечко.
Веся молча закивала головой, но ни словечка не сказала, ещё сильнее прижалась к деду.
– Так и быть. Тогда слушайте. Бывает, девоньки, огонь ладным да покладистым, но нелегко ему таким оставаться. Буйный он по своей природе, непослушный. Совсем как Дара, – и он щёлкнул внучку по носу, отчего та прикрыла его ладошками, хихикая. – Наш огонь в печи нам подвластен до поры до времени, а бывает на свете и тот, что сам по себе. Зовётся он жыж и живёт под землёй, где подолгу порой спит, лениво с боку на бок переворачивается, и тогда растут сверху травы, цветы и деревья, потому что греет их из-под земли жыж. А ежели дух проснётся, то сонно бродит по своим подземным хоромам, и в мире наступает засуха. Но если случится, что его покой нарушат, то спадёт с жыжа дрёма, разозлится он, разбушуется, разбегается по терему своему, станет искать, кто в его хоромы ворвался, кто покой нарушил, и тогда загорится земля под ногами, запылают леса, побегут звери, и всё вокруг на многие вёрсты неживым станет. И никто: ни человек, ни водяной, ни леший тогда жыжа не остановит, потому что горит огонь не на земле, а под землёй, и никак его не потушить. Потому и не любит леший жыжа, что никак не найдёт на него управу. Он царь в лесу, на земле, а жыжа под землёй не достать.
И вот Дара стояла в уничтоженном пожаром лесу, где не было вокруг ни единого живого деревца, и только огонь жадно клокотал под ногами. Проснулся жыж, разбушевался и погубил Великий лес. Это и было испытание для новой лесной ведьмы.
– Как же я его остановлю? – пробормотала себе под нос Дара.
Леший то ли не услышал, то ли сам не знал, как поступить.
Высохли все ручьи в округе, опалённая земля не могла ожить. Беспощадно жгло солнце, голые ветви не могли спрятать от жара. Рубашка Дары пропиталась потом, а волосы прилипли к лицу. Долго она шла, и ничего не менялось на пути.
Губы пересохли от жажды, и перед глазами стоял серый дым. Словно в бреду не различала она уже звука собственных шагов и ворчания притаившегося огня. С оглушительным грохотом обвалилась земля неподалёку, повалился обгоревший ствол, но даже это показалось нечётким и далёким, словно сон.
Шаг, ещё шаг. Подкосились усталые ноги, Дара упала, царапаясь щекой об оголённые корни деревьев. Грудь затряслась от кашля, нечем стало дышать. Весь мир сузился до потрескавшейся земли и торчавших из-под неё корней. Грохотом в ушах отозвался собственный кашель, и за ним не сразу расслышала Дара топот копыт.
Равнодушным взглядом встретила она всадника. Витязь был чёрен как ночь. Он сидел на вороном коне с длинной лоснящейся гривой и такими ладными и тонкими ногами, каких не видела дочка мельника за всю свою жизнь у крепких кобыл землепашцев. Конь ударил копытами совсем рядом, и на звук что-то отозвалось в глубине, заволновалось. Дара прижалась ухом к земле, прислушалась и различила сквозь ворчание пламени щебет ручья. Копыта ударили снова уже в стороне, и звук улетел прочь. Всадник на коне проехал мимо и скрылся за покорёженными деревьями, будто его и не было.
Дара прикрыла глаза, вздохнула и заставила себя подняться. Но стоило ей сделать один шаг, как в глазах почернело. Она споткнулась и снова упала, ухватилась за тонкое деревце, а оно разломилось с хрустом.
Земля зашевелилась, закачалась и ушла вниз.
Дара вскрикнула, схватилась за край, но сорвалась, провалилась ниже. Она загребала руками, но почва убегала всё быстрее из-под ног. Пыль взвилась в воздух, нельзя было ничего разглядеть, а внизу зарычал огонь. Обвал ширился, земля осыпалась, и под Дарой образовалась глубокая яма. Она сорвалась, упала вниз и глухо закашляла, не в силах вдохнуть.
Из пепла и песка вынырнуло пламя, взмыло, раздуваясь, заполняя всё пространство собой. Оно потянулося к ней, и Дара заслонилась руками. Огонь лизнул её кожу, обжёг. Девушка закричала и в ужасе, не думая, толкнула духа. Неожиданно он отпрянул назад.
Обвал открыл пещеру под землёй. Она уходила вглубь, во мрак, туда, откуда пришёл жыж. Он был разбужен и разъярён. Чистым необузданным пламенем он плясал вокруг, осторожно изучая Дару, как она изучала его. Дух больше не спешил нападать.
У него не было плоти, не было тела, но Даре показалось, что она увидела бьющееся сердце, которое лизали огненные языки, питаясь силой и жизнью. Жыж обошёл вдоль стены, исследуя яму. Над обрывом наклонилось дерево. Сухие корни, обглоданные огнём, свисали с краёв. Дух потянулся к ним, попытался поджечь. Он отвлёкся. Дара не стала терять времени. Она подпрыгнула, схватилась руками за один из корней, подтянулась. Но она не была так быстра, как жыж.
Дух заревел и схватил её за косы и юбку, стянул вниз, обратно в яму. Дара завизжала, зажмурила глаза и от боли и страха разжала пальцы, упала на землю. И тут же подскочила, вскинула руки, защищаясь, бросилась вперёд и должна, должна была сгореть, но прошла сквозь огонь. На этот раз он не тронул её, только обдал горячим дыханием, отчего почернело лицо. Дара врезалась в неровную стену своей подземной темницы, и на неё посыпался песок.
– Сильнее! – крикнули сверху.
Дара оцепенела от неожиданности, а со спины бурей налетел жыж. Он потянул её за косы, прижал к земле, зарычал. Девушка сжалась в клубок, завизжала. Она попыталась отползти, но дух перерезал ей путь. Юбка тлела, волосы сгорели, но жыж больше её не трогал. Он, кажется, сам не знал, что делать с человеческим существом. Он снова закружил вокруг, то приближаясь, то отдаляясь. Он лизал то её руки, то шею, то спину, и Дара вскрикивала от каждого нового ожога. Она не могла заглушить слёзы, тело её тряслось, а руки дрожали. Она отползла к покатой стене. Песок комьями скатывался ей на голову.
Жыж замер. Дара почти разглядела его золотые глаза, его безумную улыбку. Он что-то решил для себя и бросился на неё. Девушка подскочила, увернулась, толкнула руками в стену пещеры. Земля завыла, отзываясь на удар.
– Бей! Бей! Бей. Бей…
Сверху, из сгоревшего леса, застрекотали голоса.
Сильнее ударила Дара, загудела вся пещера.
– Бей!
– Эй, эй, эй, – отозвалось эхо.
Ладони горели, и не от ожогов, оставленных жыжем, а от силы, распирающей изнутри.
Жыж схватил её за плечи, и из груди Дары вырвался крик. Но она не остановилась.
Она ударила по стене снова, подчиняясь только бурлящей крови в жилах и чужим голосам. И земля ответила. Она разверзлась, раскололась, словно крынка с молоком. В яму хлынула вода. Жыж завыл исступлённо, набросился с новой силой, разорвал в клочья одежду, обжёг спину. Вскрикнув, опять ударила Дара по стене, и дыра сделалась больше, а вода устремилась вперёд, затопляя яму.
Жыж кинулся назад, прочь, чтобы спрятаться меж камней в пещере. Дара снова ударила, и вода радостно забурлила, догоняя огненного духа. Жыж зашипел в отчаянии. Повалил облаком белый пар, заполнил всё вокруг.
Стиснув зубы, Дара подпрыгнула, схватилась за свесившийся корень дерева. Руки у неё были сильные, а ноги крепкие и длинные. Она оттолкнулась от стен и медленно выбралась наверх, рухнула без сил на землю.
Вода внизу бурлила, и от неё поднимался горячий пар к темнеющему небу.
Ратиславия, Старгородское княжество
Жёг лютый дневной зной, и даже ветер с реки не спасал. Ежи облизал пересохшие губы. Он забыл, что нужно моргать или дышать, так загляделся на Весю.
Она заправила выбившуюся прядь за ухо. И от этого уха по длинной загорелой шее скользнула капля пота прямо под ворот рубахи.
Ежи выдохнул слишком громко. Веся обернулась. Лицо её блестело.
– Что? – спросила она непонимающе.
– Жарко, – непослушным голосом ответил Ежи.
– Да, очень жарко.
Крайняя доска на мосту просела под ними со скрипом. Веся и Ежи ступили на твёрдую землю, река осталась позади.
– Давай отдохнём? – попросила жалобно Веся.
После долгой дороги от Старгорода до Трёх Холмов, где нельзя было укрыться от солнца, многие путники после перехода через Горькую реку останавливались на привал. Они разбредались по всему берегу, спасаясь от полуденного жара в тени деревьев. Людей было так много, что найти свободное место оказалось непросто.
– Пошли вон туда, – Ежи указал на высокий старый клён на перекрёстке, что отбрасывал большую тень.
Они присели среди таких же бедных путников, как и они сами. Те, кто нёс кошелёк потяжелее, заходили на постоялый двор недалеко от моста, остальные разворачивали котомки прямо на траве.
Веся положила на платок по редиске, куску хлеба и яйцу. Ежи откусил, не глядя, даже вкус не почувствовал. Глаз он по-прежнему не мог оторвать от Веси.
Она всё-таки была на диво хороша. Если подумать, то немало других хорошеньких девушек пятнадцати лет он встречал и в Ратиславии, и в Рдзении, но ни одна не была так же мила и добродушна.
Весняна родилась с первыми цветами в лугах, так она ему рассказала. Поэтому и назвали её весной. Свежей, как дождь, чистой, как ручьи в полях, яркой, как почки на деревьях. Она не была такой, как другие девушки.
Ежи не раз слышал, что от женщин одни беды. Стжежимир часто ругал весь их род по любому поводу, а Милош жаловался на женскую алчность, когда тратил в очередной раз все деньги на дорогие подарки, и даже мать предупреждала Ежи, что от столичных девиц стоило держаться подальше. И Ежи держался. По правде говоря, это девушки его сторонились, но Веся оказалась исключительной. Она первая из всех девушек смеялась над его нелепыми шутками. Она первая слушала его внимательно и не перебивала. Она первая из всех девушек сбежала с ним из родительского дома, правда, ради другого. Но и это не стало самой большой бедой.
Весняна была прехорошенькой, и этого не заметил бы только слепой. Будь Веся так же мрачна, как её сестра, или просто чуть менее добра к незнакомцам, может, ничего бы с ними и не приключилось. Но беды преследовали их по пятам. В первой же деревне, где они попросились на постой, Весю чуть не утащил на сеновал сын хозяина. Ежи бросился в драку, получил в глаз, но Весю отбил, только так неудачно толкнул подлеца, что тот при падении ударился головой о камень. Выжил ли он, ни Веся, ни Ежи не знали. Они спаслись из деревни бегством и почти всю ночь шли по берегу реки, не решаясь вернуться на дорогу.
Но это было только начало.
В Старгороде Ежи отправил Весю купить хлеба и пшена. Она не успела отойти и на двадцать шагов, как её увлекла за собой старая фарадалка. Когда Ежи их нагнал, Веся уже протягивала попрошайке целый кошель. Ежи вырвал кошель прямо у старухи из-под носа.
– Отдай.
Веся распахнула огромные глаза.
– Ежи, ты только послушай, какое горе случилось у бедной женщины. Мы должны ей помочь.
Были ещё дозорные на южных воротах Старгорода, которые зазывали Весю к себе в сторожевую башню, и торговка на дороге, которая так приревновала своего мужа к девушке, что попыталась отрезать ей косу. Только благодаря милости Создателя Ежи и Веся целыми и почти невредимыми добрались до Трёх Холмов, откуда до границы со Рдзенией оставалось совсем немного. Ежи воспрянул духом и перестал злиться на девушку. В конце концов, сам позвал её с собой. Вот дурак! Размечтался, что оставшись с ним наедине, Веся влюбится в него и позабудет Милоша. Но Ежи и в подмётки не годился своему другу, и каждый день в пути напоминал ему об этом. Даже всё то, что знал о пути от Совина до Златоборска, он узнал от Милоша.
До войны, до той самой ночи, когда Злата спалила город у Северного пролива, все земли от Совина до реки Горькой были рдзенскими. Но почти двадцать лет назад в округе Трёх Холмов прошли страшные бои, и Совин отступил, отдал Холмы ратиславским князьям.
Давно отгремели последние сражения. Теперь в округе слышалась и ратиславская, и рдзенская речь, а по дорогам брели странники из разных уголков мира. Ежи и Веся наблюдали за ними, пока ели свой скромный обед.
– В полдень нужно отдыхать, – неодобрительно поглядывая на путников, сказала Веся.
– Почему? – не то чтобы Ежи возражал, идти в жару было невыносимо, но такая убеждённость его удивила.
– По крайней мере в поле точно нельзя работать, иначе появится полудница.
– Кто?
Веся смешливо фыркнула.
– Ох, городские, – с улыбкой сказала она. – Полудница живёт в полях. Если заработаться и не отдохнуть в полдень, то она появится и станет загадывать загадки. А если не отгадаешь, то заберёт твоего ребёнка или тебя самого, и тогда сам станешь полудницей.
Дочка мельника с сомнением посмотрела на Ежи и добавила, играя с бусами на шее:
– Но не уверена, что ею может стать мужчина. Все полудницы обязательно девушки. Белёсые, стройненькие, как берёзки.
Ежи с любопытством слушал. В Совине никто не рассказывал о духах, да и ни к чему то было, их не встречалось в стенах города.
– Расскажи ещё что-нибудь, – попросил он.
– Мм… В поле ещё можно встретить полевика, – голос её стал тише, каждое слово текло, как мёд. – А ночью, если заблудишься, появится полуночница. Она будет петь краше, чем соловей, плясать, пока не вскружит тебе голову, а потом… Высосет из тебя жизнь! – Она вцепилась Ежи в руку, отчего тот вздрогнул.
– Всех их… к Охотникам, – проворчал он.
Веся заливисто засмеялась и продолжила:
– Зачем же всех? Среди духов много помощников есть и защитников. Например, домовой, это же дух предка, который семью бережёт, но он мало кому показывается. Я один раз только видела и то всего лишь тень, а вот Дара часто с ним общалась, угощение ему оставляла.
Она вдруг запнулась, улыбка стёрлась с загорелого лица. Ежи покосился на девушку и постарался отвлечь:
– Ну ладно, домовой, допустим, вас не обижает. А как вы спасаетесь от злых духов?
– На каждого своё средство найдётся, – пожала плечами Веся. – Мы в деревне такому с детства обучены.
Она сделалась неразговорчивой, задумалась, верно, о Даре.
Ежи не стал больше лезть с вопросами. Ему самому не хотелось говорить о многом и в первую очередь о Милоше. Он не мог знать, что случилось с другом, добрался ли он целым до дома, спасся ли. Быть может, где-то у стен Совина лежал мёртвый сокол и никто не знал, что это был на самом деле человек.
Украдкой он утёр слёзы, отвернулся в сторону и притворился, что искал что-то в суме. Для вида развязал тесёмку и заметил меховую тряпицу, в которую замотал стеклянные бутыльки. Когда он доставал их в последний раз? Ежи посчитал и с ужасом понял, что больше седмицы назад. Выходит, он давно пропустил крайний срок, когда нужно пить лекарство Стжежимира. Ежи поспешно достал бутылёк из сумы, отпил немного. Прислушался к себе, не было ли хрипов в груди, не появился ли кашель.
– Что это? – с любопытством спросила Веся.
– Да так, одно снадобье, я пью его с детства, чтобы не болеть.
– А мне можно?
– Оно только для меня, – насупился Ежи и поскорее убрал бутылёк обратно, замотал в мех и проверил, лежал ли на прежнем месте фарадальский ларец. Каждый раз, когда он его касался, то чуть больше верил, что каким-то чудом сможет спасти Милоша.
Жарким солнечным днём легко было поверить, что всё закончится хорошо, а после обеда так тем более. В тени дерева, где сладко шелестела листва, на Ежи напали усталость и сонливость. Загудели уставшие от долгой дороги ноги, а веки потяжелели.
– Может, нам стоит немного вздремнуть? Переждём самый зной? – зевая, произнёс Ежи.
Веся пожала плечами и тоже растянулась поудобнее на траве. Но отдых испортила нежданная встреча.
Рядом остановились два лойтурских наёмника. Они уже пересекались в дороге. Лойтурцы сопровождали учёного. На ломаном рдзенском он пытался рассказать любознательной Весе что-то про свои изобретения, да только девушка мало поняла и быстро потеряла интерес к иностранцу. В пути они разминулись, и Ежи уже понадеялся, что больше никогда не встретятся, пока лойтурцы не нагнали их у реки.
Сам учёный направился на постоялый двор, где были свежий обед и прохладный квас. Наёмники остались ждать на улице. Они распрягли лошадей и отвели их к реке, чтобы дать напиться, а сами сели неподалёку от Ежи и Веси под клёном.
Лойтурцы были молодыми, немногим старше Ежи, но непростая жизнь оставила на них свой отпечаток. У одного не хватало переднего зуба, у другого правая сторона лица была испещрена резаными шрамами. В остальном они походили друг на друга как близнецы, то есть выглядели как все лойтурцы: светловолосые, сероглазые и бледные, словно моль. Они имели мало общего с лойтурскими наёмниками, которых Ежи встречал в Совине. Те носили дорогое оружие и доспехи, эти двигались вразвалку, а из оружия у одного была палица, а у второго топор, но если они предвкушали драку, то хватались за ножи.
Ежи предпочёл бы обходить их стороной, он нутром предчувствовал беду.
Первое время лойтурцы были слишком заняты едой и никакого внимания на Ежи и Весю не обращали. Но утолив голод, заскучали и вспомнили о соседях.
– Уставать? – спросил с сильным лойтурским говором тот, что был со шрамами на лице. Обратился он исключительно к Весе, будто Ежи и не сидел рядом. – Мы можем везти тебя, девушка.
Веся смущённо улыбнулась, пряча взгляд. Даже она почуяла недоброе во взгляде охранника.
– Не надо, спасибо. Я со своим… женихом.
– Этот?
Лойтурец оглядел Ежи насмешливо, с сомнением, и у того запылали щёки.
– Не страшно ходить один? Тут не есть лойтурский Охотник, тут много ведьма.
Ежи насупился и пробурчал в ответ:
– Нет здесь никаких ведьм.
– Правильно, – поспешно подтвердила Веся. – В Ратиславии нет чародеев, это же запрещено.
– А я говорить не о тех, кто живой, – лойтурец поднялся и пересел поближе к Весе. – А о тех, кто мёртвый.
Его товарищ с издёвкой ухмылялся, не сводя глаз с Веси. Девушка напряглась, попыталась отодвинуться подальше. От волнения она прикусила губу и принялась наматывать на палец прядь волос.
– Каких ещё мёртвых? – дрогнувшим голоском спросила она.
Лойтурец проговорил с пугающей хрипотцой:
– Которые умереть в война. Последняя, когда были маги. Люди здесь говорить, что мёртвые не умирать, а оставаться на земля среди живых.
Веся вздрогнула и с опаской глянула на Ежи. Он выдавил улыбку.
– Впервые слышу. Вы, ребята, явно не отсюда, – у него вырвался неуверенный смешок.
– Ты, ратиславец, смеяться на мной? – рассердился лойтурец.
Ежи хотел обидеться, что его приняли за ратиславца, но сдержался.
– Я? – попытался сказать он равнодушно, но голос предал его, из груди вырвалось нечто похожее на кваканье. – С чего мне над вами смеяться?
– Ты сказать, что я лгать, – продолжал лойтурец.
– Такой красавица нет чего делать с ратиславский трус. Он не защитить от мертвецов, – поддержал товарища щербатый.
Веся вжала голову в плечи:
– Вы не беспокойтесь, мы быстро-быстро пойдём, и никакие мертвецы нас не догонят.
– Лучше пойдём с нами. Мы о тебе заботиться.
– Вы что, не нужно, – пролепетала Веся и принялась отползать ближе к дереву. Наёмник поднялся, подошёл ещё ближе.
Вокруг было немало людей, кто так же остановился на обед. Но все они затихли, испугались навлечь на себя беду. Никому и в голову не пришло встать на защиту девушки, и все смотрели, как худощавый Ежи остался один против двух здоровяков.
– Мы без вас разберёмся, – выдавил Ежи, еле совладав с собственным голосом.
Но лойтурцы их не послушали. Первый, с изуродованным лицом, схватил Весю за локоть и рывком поднял на ноги. Ежи толкнул его в грудь, и лойтурец, чуть отшатнувшись, набычился и сжал кулаки. Бледное узкое лицо побагровело от ярости, и только неровные стежки шрамов забелели на красных щеках.
– Ах ты ратиславский свинья! – процедил он и одним ударом повалил Ежи на землю.
Голова зазвенела, словно колокол в заутреню. Тяжёлая нога в сапоге опустилась на живот. Воздух разом выбило из лёгких. Веся завизжала пронзительно, беспомощно. Ахнули люди, наблюдая со стороны. Ежи лежал на земле, не в силах подняться. Удары посыпались на него со всех сторон.
– Скотина! – лойтурец пнул в живот. – Должен! – он ударил в бок. – Молчать!
Ежи не хотел плакать, не хотел кричать, но слёзы и крики вырывались из него с каждым ударом. Он пытался увернуться, уползти, закрыться. Он умолял, кричал, рыдал, а лойтурцы громко хохотали.
Щербатый ловко стянул с сопротивляющейся Веси пояс, чтобы связать Ежи, схватил парня за шиворот, потащил по земле, как щенка. Вдруг в стороне закричали на лойтурском. Наёмники замерли, прислушались. От постоялого двора к ним бежал учёный. Ежи не смог понять ни слова, но на охранников крики подействовали. Неохотно они отступили и вернулись к оставленной повозке.
– Ещё встретиться, сука, – плюнул на прощание щербатый.
Веся подскочила к Ежи, склонилась над ним. Парень тяжело дышал. Пальцы его одеревенели, не слушались. Он попытался пошевелиться, но не смог.
– Ты в порядке? – услышал он щебетание Веси. – Сильно болит?
– Конечно же нет! – взорвался Ежи, и злость придала ему сил. Он оттолкнул девушку и поднялся на ноги. – У меня всё прекрасно! Всё просто замечательно с тех пор, как я встретился с тобой и твоей семьёй.
Он подхватил мешок с земли. Позади раздались смешки и лойтурская речь, но Ежи даже не обернулся. Его шатало, голова гудела, он согнулся от боли в животе и так и пошёл, сгорбившись. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько униженным и беспомощным. И самое ужасное, что это видела Веся. От стыда он не смел посмотреть, шла ли она следом.
Дорога пылила под ногами, голова кружилась, но Ежи не остановился, пока постоялый двор не остался далеко позади. Только тогда он оглянулся на Весю. Нос её распух, глаза покраснели. Она, верно, плакала всю дорогу, а Ежи даже не слышал её всхлипов.
– Ты в порядке? – хмуро спросил он.
Веся замотала головой.
– Чего ты ревёшь-то? Всё обошлось. Мне же досталось, а не тебе.
Девушка замотала головой в стороны так сильно, что казалось, она вот-вот отвалится.
– Я просто подумала… А что, если они тоже на меня нападут? Если уж лойтурцы такими оказались, то они…
– Кто? – не понял Ежи.
Она вся сжалась и прошептала:
– Рдзенцы. Они станут меня унижать.
Ежи в недоумении уставился на Весю.
– Зачем?
– Как зачем?! – искренне удивилась девушка. – Я же ратиславка, а рдзенцы нас ненавидят. Они все подлые, как… как гадюки!
– Мы? Подлые?! – возмущённо воскликнул Ежи. – Что же ты с таким подлецом рядом делаешь? Вы, ратиславцы, не только неблагодарные, но ещё и глупые. Лучше бы ты оставалась в своей деревне. А я сегодня из-за тебя получил, между прочим!
Весняна вскинула голову:
– Я тебе, конечно, благодарна, но если ты так думаешь обо всех ратиславцах, то мне и говорить с тобой не о чем. Матушка с батюшкой вас с Милошем к себе пустили, кормили-поили, а теперь вон, значит, как? Мы неблагодарные? Да ты бы спасибо сказал, что я с тобой пошла твоего друга спасать. А ты даже себя защитить не можешь. Если бы не лойтурский господин, то меня…
Она снова сморщила нос, едва сдерживая слёзы, заставляя Ежи чувствовать себя виноватым за её горе. Это было несправедливо. Он делал всё ради неё, он себя не жалел ради неё.
Юноша вспыхнул до самых кончиков ушей:
– Да я бы сам справился. И вообще всё из-за тебя началось. Я бы уже в Совине был, если бы ты не ныла всю дорогу. Ой, я ноги натёрла, – передразнил он писклявым голосом. – Ой, у меня живот болит, ой, я волков боюсь, ой, я рдзенцев боюсь.
Ежи презрительно плюнул в сторону.
– Тьфу! Курица ратиславская. Шла бы обратно на свою мельницу.
– Курица, значит? – Лицо у Веси вытянулось от обиды, брови взлетели вверх. И, откинув медовую косу назад, она сказала надменно: – Раз я такая-сякая, то что ж ты с меня глаз не сводишь? Не стыдно такому умному в глупую девку влюбиться? Я же всё вижу.
– Я? Влюбился? – Ежи хотел сказать это презрительно, даже насмешливо, но в голосе прозвучала обида, а губы дрогнули капризно, как у малого ребёнка. – Да больно ты мне нужна. Да за мной дома девки покраше тебя бегают. И не какие-нибудь ратиславские кметки, а столичные господицы. Рдзенские. Настоящие красавицы! Вот! А Милош… Да Милош с тобой заигрывал, только чтоб твою сестру позлить.
Веся ахнула так испуганно, так обиженно, будто Ежи её ударил. Больше она не сказала ни слова, развернулась и пошла прочь. Ежи остался на краю поля. Далеко за тёмной полосой рощи виднелся Старгород. Главный тракт от пограничного ратиславского города до Совина делал большой круг, огибая незасеянное поле. И Веся, чтобы сократить путь, пошла напрямик.
– Эй, ты куда? – крикнул ей вслед Ежи.
Но девушка даже не оглянулась. Она сошла на узкую тропку среди зарослей бурьяна.
– Заблудишься! – предупредил её Ежи.
Веся упрямо шагала вперёд. Он поглядел ей вслед, поправил суму за плечами. Рука, которой он сжал ремешок, так болела, что едва получалось двигать пальцами. Хотелось плакать от собственной бесполезности. Ежи развернулся и пошёл дальше.
«Пусть пропадёт, так ей и надо», – обиженно подумал он.
На обочине сидела старушка. Она явно видела и слышала весь их разговор, потому что стоило Ежи с ней поравняться, как старуха произнесла:
– Милок, ты б сказал своей невесте, что туда ходить не стоит.
– Чего так? – Ежи хотел пройти мимо, но почему-то остановился.
– Так там мертвяки неупокоённые, туда никто не ходит. Даже дорогу в обход сделали.
– Какие ещё мертвяки?
– Так те, что полегли в междуреченской битве. Когда ещё сын Златы погиб. Ты-то рдзенец, – старуха не скрыла презрения в голосе. – Но девчонку жалко будет. Пропадёт почём зря.
Ежи покосился в сторону Веси. Та ушла столь далеко, что за высокой травой её было почти не разглядеть.
– Пусть идёт, – сердито бросил парень. – Без меня справится.
Старуха покачала головой и что-то ещё сказала, но Ежи её больше не слушал.
Долго он шагал по дороге и всё никак не мог перестать злиться на Весю. Несколько раз порывался вернуться и останавливал себя. Нельзя было отвлекаться на девчачьи глупости. Ему нужно было как можно скорее вернуться к Стжежимиру и отдать ему фарадальское чудо. Ему нужно было найти Милоша, и не было ничего важнее. Если только он всё ещё был жив. Если он был жив, то всё остальное не имело значения.
Ежи крепче сжал ремешок сумы. Если Милош не умер, если фарадальское чудо могло его спасти, то всё остальное не казалось таким уж страшным.
На перекрёстке посреди безлюдных полей Ежи снова остановился, обернулся назад. Веси нигде не было видно.
В одиночестве на Трёх Холмах стало не по себе. Ежи знал от матери, что где-то в этих землях погиб его отец во время сражения, что в той битве чародеи с обеих сторон обрушили такие страшные заклятия, что до сих пор люди боялись селиться в округе, и на многие вёрсты простирались заброшенные пашни.
Задолго до заката Ежи набрёл на один-единственный жилой волочок, принадлежавший рдзенцам. Хозяева привыкли к гостям, а земляку обрадовались куда больше, чем любому другому случайному путнику. За скромную плату глава семьи накормил Ежи ужином и проводил ночевать.
– Только там мешок остался от последних гостей, ты его не трогай, – предупредил он. – У нас Охотники Холодной Горы останавливались, лучше их не злить. Вернутся ещё, наверное, за своими вещами.
Ежи опасливо покосился на самый обычный мешок в углу ложницы.
– А зачем они здесь? Разве на Трёх Холмах есть ведьмы?
– Да лучше б ведьмы, с ними хоть по-человечески договориться можно, – вздохнул мужик. – Там, где битва была, до сих пор умертвия ходят и всякие нечистые духи. Даже сеять нельзя, ничего, кроме травы, не растёт. Все отсюда уехали, одни мы остались, следим за волочком. Нам-то на жизнь хватает, а кметам земля нужна, пашня. Вот надеемся, что Охотники прогонят нечисть прочь и люди вернутся.
– Умертвия? Настоящие умертвия?
Веся осталась совсем одна в полях. Ежи бросил её одну с нечистой силой.
Он даже не дослушал, что ответил хозяин, и выбежал прочь со двора обратно на дорогу.
Позабыв про усталость, он побежал со всех ног по тракту к реке. Он не чувствовал ног, он не замечал ни случайных прохожих, ни заброшенных изб. В боку закололо от бега, но даже это не остановило Ежи. Он спешил как никогда в жизни.
В сумерках всё вокруг переменилось до неузнаваемости, и тропки в полях, и деревья на обочинах все казались одинаковыми. Отчаявшись, Ежи наугад сошёл с дороги в поле. Он ступал по неровным бороздам. Много лет не пахал там плуг, не прорастало пшено, всё вокруг заросло полевыми цветами да травой.
– Веся!
Ежи звал её снова и снова, но тишиной отвечали поля.
– Веся!
В груди росло давящее, не позволяющее вздохнуть чувство страха. Ежи продолжал идти, а солнце садилось всё ниже, и надежда таяла вместе с дневным светом. Он так хотел спасти её, так хотел найти. Он до дрожи в ногах, до боли в сердце боялся остаться один на Трёх Холмах.
– Вот же вредная девчонка, – пробурчал себе под нос Ежи.
Закатный багрянец пролился в море осоки и полыни. Безмятежно вздохнула роща, и прощальная птичья трель разнеслась над землёй. Медленно с востока подкралась ночь и поглотила последние лучи солнца.
Рядом не было ни широких дорог, ни даже узких заросших тропинок. Ежи пошёл по высокой траве, опасливо глядя себе под ноги.
Сумрак опустился на поля.
– Веся, – Ежи сам не понял, отчего позвал так тихо. Ночь и страх приглушили его голос.
И в ответ донеслось от земли:
– Кого ты ищешь, путник?
Ежи в испуге отпрыгнул в сторону, озираясь. Кому вздумалось забрести в такую глушь да ещё спрятаться в высокой траве?
– Куда ты? Обожди, – попросил голос, а Ежи всё никак не мог разглядеть, кто запрятался среди зарослей полыни.
– Кто здесь? – с опаской спросил он, сделал несколько шагов и вдруг поскользнулся. Он рухнул вниз, проехал задом по низкому склону и оказался в неглубоком овраге, сразу вскочил на четвереньки, чтобы скорее взобраться наверх.
– Кто ты, путник? – голос на этот раз прозвучал за спиной. Совсем рядом.
Ежи присел, оглянулся назад, но вновь никого не увидел. Он осенил себя священным знамением и задержал дыхание, боясь пропустить звук шагов.
– Куда ты держишь путь? – раздалось рядом, и только тогда Ежи понял, что голос доносился снизу.
Что-то холодное и шероховатое зашевелилось под ладонью. Он отдёрнул руку. Ежи посмотрел на землю рядом с собой и увидел человеческий рот прямо у своих ног.
Из груди вырвался вопль. Ежи подпрыгнул на месте, рванул прочь из оврага, снова неуклюже упал, снова подскочил, взобрался наверх, где его нагнал усталый голос:
– Не убегай, хлопец, обожди. Я не обижу тебя.
И Ежи против собственной воли обернулся.
– Прошу, хлопец.
Дух бы так и поступил: сыграл бы с ним злую шутку, попробовал бы задурманить разум. Ежи стоило бежать прочь и просить Создателя о защите, но отчего-то он задержался, на четвереньках подкрался к краю оврага, даже не осознавая, что шумел сильнее кабана, прорывающегося сквозь бурелом.
Одно-единственное слово – хлопец – заставило его вернуться. Ратиславцы так не говорили, у них было своё слово – парень. Так отчего это чудовище, чем бы оно ни было, обратилось к нему по-рдзенски?
Осторожно Ежи выглянул из зарослей и распахнул от удивления рот.
На дне оврага из-под потрескавшейся земли выглядывало серое испещрённое морщинами и прибитое пылью лицо. Настоящее человеческое лицо, левая часть которого оставалась под землёй. На Ежи мужчина скосил свой единственный глаз. Закопанная челюсть двигалась с трудом, когда он говорил, и речь его звучала невнятно:
– Как тебя звать, хлопец? Я вижу, что ты совсем ещё юн, но не разгляжу: рдзенец или ратиславец?
Ежи долго открывал рот, но не мог издать ни звука.
– Рдзенец, – с трудом выдавил он наконец.
– Поговори со мной, прошу, – говор у мужчины был мягкий, плавный. Не стоило и сомневаться, что перед Ежи лежал его земляк. – Расскажи, что происходит в Рдзении, победили ли мы ратиславцев? Отомстили за наши страдания?
Ежи был настолько ошеломлён увиденным, что не расслышал вопроса. Он сглотнул и с трудом выговорил:
– Кто тебя так закопал? Ты преступник?
В детстве он видел однажды, как женщину, изменившую своему мужу, закопали по голову в землю и оставили на несколько дней. Может, на Трёх Холмах принято было так же поступать с преступниками?
Незнакомец грустно усмехнулся.
– Никто не успел закопать меня, добрый хлопец, в том и беда, – сказал он. – Когда началась буря, мы все были погребены под землёй, и мои друзья в муках погибли страшной медленной смертью. Один я томился во мраке, покуда не размыло дождём нашу братскую могилу. С тех пор не раз успел выпасть снег и растаять. Я сбился со счёта.
Ежи не смел пошевелиться. И чем дольше он оставался в овраге, тем яснее видел, что давно не беспокоила землю лопата и успела вырасти трава у самого лба мужчины, а муравьи построили себе жилище у его шеи. И вкопан несчастный был не ногами вниз, как поступали с провинившимися, но лежал на спине, будто в могиле.
– Кто ты такой?
– Звать меня…
Мужчина начал уверенно, да вдруг запнулся.
– Как же моё имя? Ох, хлопец, теперь трудно вспомнить, как нарекли меня родители, – голос его стал сиплым, глухим. – Войцех, – проговорил он. – Да, Войцех. Так звала меня мать, когда я был мальчишкой, так обращался учитель, когда я пришёл в Совиную башню.
– Ты колдун? – ахнул Ежи.
– Я был колдуном, добрый хлопец. Давно… Скажи, мы победили ратиславцев?
– Когда? – Он чуть не прикусил себе язык за глупый вопрос. На Трёх Холмах только однажды сражались чародеи, и до сих пор после той битвы ходили живые умертвия по проклятой земле.
– В войне, в войне, конечно же. Я знаю, что мы проиграли битву при Трёх Холмах. Мы все, и ратиславцы тоже. У нас было больше чародеев, но среди ратиславцев сражались ученики Золотой ведьмы. Она обучила их, как велеть земле разверзнуться и поглотить всё живое. Духи слушались каждого их слова, пожирали наших людей заживо. Но буря смела нас всех. Да, нас всех…
Битва при Трёх Холмах случилась восемнадцать зим назад.
– Мы потеряли город на севере, – Ежи не смог вспомнить его названия. Когда он родился, город уже был уничтожен и покинут.
– А что с Совином?
– Совин стоит.
– Хорошо, хорошо, – облегчённо пробормотал колдун. – Я всё это время думал, отомстили ли за нас, помнят ли…
– Господин чародей, – перебил Ежи, поражённый собственной смелостью. – Как вышло, что ты до сих пор жив?
Войцех растерялся и вдруг замолк, шамкая сухими губами, подбирая слова. Он вспоминал.
– Так давно это было… как давно? Скажи, хлопец, сколько я был узником у собственного тела?
Ежи мялся, не желая отвечать. Каково будет Войцеху осознавать, что уже почти два десятка лет пролежал он мёртвый вдали от Родины?
– Давно, – всё-таки ответил Ежи, не решаясь соврать мертвецу. Говорили, что они могли отличить ложь от правды. – Восемнадцать зим минуло.
Лицо Войцеха исказили удивление и боль. Он прикрыл единственный глаз и замолчал, а Ежи в нетерпении ждал ответа и удивлялся собственной храбрости. Разве мог он представить, что решится заговорить с чародеем, да ещё и с мёртвым? Даже Стжежимир, пожалуй, не поверил бы, что такое возможно.
– Послушай, хлопец, – произнёс после долгой тишины Войцех. – Перед бурей я пал жертвой проклятия. Я мёртв, тело моё медленно гниёт, но душа никак не освободится. Я хочу, чтобы это закончилось. Прежде я жил в Совиной башне в домике у самого пруда. Мои учителя… быть может, они ещё живы. Они придумают, как снять проклятие и подарить мне смерть. Найди мой оберег на теле. Ты легко узнаешь его, на нём изображена сова. Отнеси его в башню, с ним тебя пропустят внутрь. Попроси прислать чародея. Нет больше мочи гнить на дне оврага. Я жажду покоя.
Не осталось Совиной башни, как и не осталось в Рдзении других чародеев, кроме Милоша и Стжежимира. Но Ежи послушно кивнул. Ему приказал говорящий мертвец. Как он мог отказать? Верно, Войцех уже наложил на него страшное заклятие, и если Ежи ослушается, то умрёт. Он захотел осенить себя священным знамением, но испугался, что это разозлит чародея.
Ежи спустился ниже в овраг.
Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но руки упрямо копали. И вот на ввалившейся мертвенно-бледной груди Ежи нащупал медный круглый оберег, схватил его, и тонкая нитка, на которой он висел, оборвалась. Тут же Ежи выскочил из оврага. И резко остановился на краю, вина острой иглой уколола его в сердце. Он ожидал увидеть ненависть и осуждение в глазах Войцеха, но чародей наблюдал за ним с пониманием. Верно, он ещё помнил, как пугала живых смерть.
– Я… я всё сделаю, – пообещал Ежи, понурив голову. – Я знаю одного чародея и расскажу ему о тебе, – он повесил оберег на одну цепочку с золотым солом, спрятал под рубахой. Металл холодил кожу. Ежи хотелось верить, что этим чародеем всё же будет Милош, а не Стжежимир.
Войцех не сказал ни слова на прощание, даже не посмотрел на него. Единственный глаз слепо уставился в небо, точно выискивая что-то. Он не попрощался и не поблагодарил. Одиночество окружило его так плотно, что Ежи не смог пробиться сквозь него. Впрочем, он был рад уйти подальше от мертвеца.
Ежи торопливо пошёл прочь. Всё быстрее и быстрее он шагал вперёд, ноги уносили его дальше от оврага. Он побежал мимо рощи не оборачиваясь и ни за что бы не остановился, если бы не услышал слабый голосок:
– Ежи? Это ты?
Он вздрогнул, оглянулся на звук.
Из-за деревьев выглянула Веся, и даже в сумраке было ясно видно, что она побелела так, словно увидела смерть. Растрёпанная, дрожащая как осиновый лист, она кинулась к Ежи на шею.
– Ох, Ежи, как я рада, – пролепетала девушка. – Бежим скорей, – она переплела их пальцы и потащила в сторону. – Здесь Охотники.
Веся потянула его на удивление сильно, Ежи не успел возразить. Они устремились через поле, пригнувшись к земле, туда, откуда пришли, – обратно к дороге. Веся явно лучше понимала, где они находились, и повела его в сторону от рощи.
Они неслись вперёд, не смея посмотреть назад. Вокруг царила ночь. Только звуки их шагов, только громкое дыхание нарушали тишину. Они были чужими на Трёх Холмах.
Шуршала трава, бормотала полночная чаща. Тревожно билось сердце, и воздух рвался из груди рваными вздохами.
И вдруг заволновалось поле.
Ахнул воздух, взвилась ночная мгла. От густого мрака оторвался лоскут, и над землёй взвился чёрный саван. Он был сплетён из теней и сумрака, он колыхался на ветру и летал так стремительно, что никто живой не мог скрыться.
Ежи потянул Весю в сторону, а тьма раскинула руки, преграждая им путь. Веся завизжала. Из пальцев выскользнула её тёплая ладошка, девушка бросилась прочь. Он остался один. А тень колыхнулась, надвигаясь, точно грозовое облако. Ежи попятился, упал на землю, утопая в высокой траве. Страх сковал его тело и разум. Он не знал, что сделать. Он не верил, что против этой твари хоть что-то вообще возможно сделать. Он даже не понимал, с чем столкнулся.
Тень склонилась ниже, зашипела. Она таяла от горячего человеческого дыхания, поднимался пар, и тьма рябила, точно потревоженная вода на пруду. Свои длинные невесомые руки тень положила на плечи Ежи. Он хотел вырваться, убежать, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Холод сковал его, из лёгких ушёл весь воздух. Это было хуже, чем когда его били лойтурцы, страшнее, чем когда он увидел мертвеца, закопанного в землю.
Мороз пробежал от головы к ногам. Он вгрызся в позвоночник, оплёл ледяной коркой рёбра. Ежи оцепенел. Перед глазами почернело. В голове стало пусто, кладбищенская тишина окружила его, и неожиданно ясно и ярко, как звон колокола на рассвете, он услышал девичий голосок:
– Полуночница, по ночам не ходи, беды не приведи! Вот тебе работа: бусины для счёта.
Надрывно вскрикнула порванная нить. Градом по земле рассыпались бусины.
Полуночница взвилась, покрутила головой и медленно поплыла к тому месту, где упала оземь нитка бус. Веся подскочила к Ежи, схватила его за руку.
– Быстрее, быстрее, – поторопила она.
Ноги у Ежи одеревенели, и Весе пришлось тащить его за собой с удивительной для девушки силой.
И когда показалось им, что позади остался злой дух и что только он и представлял опасность, поле осветили огни пламенников. Из рощи показались люди. Даже в темноте издалека Ежи разглядел мечи в их руках.
Полуночница, увлечённая счётом, не обратила внимания на Охотников. И только меч вырвал её из пут заклятья. Дух взвился вверх, зашипел, завертелся смерчем, опутал лойтурцев покрывалом из теней и сумрака. Но второй меч взлетел следом за первым, сверкнул в лунном свете. И полуночница закричала человеческим голосом.
– Бежим, бежим, – Веся дёрнула Ежи за руку.
Они помчались прочь от духов и Охотников к большому тракту. Полуночница завывала позади, и вопль её подгонял вперёд. Ночь перестала быть бесцветной. Она пролетала мимо полем и перелеском, звёздами над головой и красным небом на востоке, кружила вокруг водоворотом.
Они остановились, только когда вернулись на дорогу, спрятались в кустах, где перевели дух и сразу пошли дальше.
– Ох, жалко полуночную деву, – Веся громко вздохнула, хватаясь за бока. Ноги у обоих гудели от бега, но они продолжали идти. Никому в голову не пришло, что стоило прилечь отдохнуть. – Пусть и дух нечистый, а всё же своя. Жалко, если лойтурцы её погубят…
Ежи покосился на девушку в недоумении.
– Жалко? Жалко?! Она меня чуть не убила.
– Но всё-таки она не лойтурка! Может, всё-таки она их одолеет, – с надеждой добавила Веся.
– Правильно говорят, – неодобрительно хмыкнул Ежи, – все мельники и родня их – колдуны.
Но не прошло и двух лучин, как Ежи пришлось пожалеть, что Охотники действительно не полегли в битве с полуночницей. Потому что ночь разорвал стук копыт. Даже Ежи понял, что это был за звук.
– С дороги! – воскликнула Веся.
Она первой нырнула в кусты, Ежи за ней. Они затаили дыхание, слушая, как приближались всадники.
Скоро двое пронеслись мимо по дороге. В темноте было не разглядеть их одежд, но Ежи сердцем почуял, что это Охотники. Всадники скрылись, снова стало тихо, и Веся с Ежи решились вернуться на дорогу.
– Нам-то что их бояться, да? – неуверенно пролепетала девушка.
Но страх заставлял шарахаться от каждого шороха. Ночь тянулась невыносимо долго, а дорога не имела конца. Ежи подумал, что скоро они должны были выйти к волочку, где жила рдзенская семья. Ему даже послышалось мычание коровы. За новым поворотом они увидели двух лошадей без всадников.
Веся вцепилась в руку Ежи, прижалась к нему.
– А где?..
Договорить она не успела.
– Стоять! – Мужчина вышел из-за деревьев, другой появился за их спинами точно из ниоткуда.
Ежи замер на месте, не смея пошевелиться.
– Может, они хотят дорогу спросить? – с надеждой прошептал он, но Веся лишь всхлипнула в ответ.
Один из Охотников оголил меч.
– Мы видели вас в поле, – сказал он. – Эта девушка сотворила заклятие, – он повернул голову к Весняне и продолжил: – Она обвиняется в колдовстве.
Великий лес
Она пролежала в забытьи, пока ночь бродила вокруг. Внизу злобно шипел жыж, клокотали жадно воды, пока совсем не поглотили его, и тогда стало тихо, только ночные птицы звучно кричали на разные голоса и деревья скрипели похоронную песню. Пожар умер.
Над головой зашуршали мощные крылья.
«Сокол?!» – со страхом подумала Дара и подняла голову.
Она встретилась взглядом с большими, точно блюда, глазами совы. Птица молча смотрела в ответ.
Дара присела на колени и захныкала от боли. Сгорбила спину, упёрлась дрожащей рукой в землю, чувствуя, как свело всё тело.
Исподлобья волчицей глянула на сову, а та взмахнула крыльями и взвилась вверх.
– Великий лес огромен, – Старый Барсук вспомнил новую сказку. – Его невозможно обойти ни за день, ни за седмицу, ни за месяц. Лешему нужно приглядывать за своими владениями, но даже он не в силах справиться со всем в одиночку. Порой призывает он к себе ведьму, которая помогает следить за порядком да оберегать лес от зла. Но человеческий век короток, потому самыми верными помощниками лешего остаются совы. Летают они по ночам над Великим лесом и внимательно следят, чтобы ни зверь, ни человек чужой не пробрался во владения Хозяина и не выкрал тайны, что там хранятся.
– Какие тайны, деда?
– Так откуда ж я знаю, милая? – усмехнулся Барсук. – То ведомо только лешему, ну и, может, лесной ведьме. На то и есть великая тайна, не всякому она откроется. Но говорят, что если нырнуть с головой в Звеню в ночь на Купала, то можно услышать, о чём говорят воды. Они же из Великого леса текут, им, наверное, многое известно.
Шелестел ветер в перьях совиных крыльев. Дара поднялась, и в тот же миг птица полетела вперёд. Держалась она нарочито низко, чтобы девушка не потеряла её из виду. Шуршала сухая земля под ногами. На мёртвый лес опустился ночной холод, и под обгоревшую одежду Дары подул ветерок, побежали по коже мурашки.
И неожиданно среди сгоревших деревьев и потрескавшейся земли проглянули зелёные, почти чёрные во тьме деревья. Дара зашагала быстрее и ступила на тропу, нырнула в живую гущу леса, полную звуков, дышавшую летней ночью, и почти сразу девушка вышла на небольшую поляну.
Посреди поляны, окружённая молодыми сосенками, выглядывала из высокой травы землянка. Её крыша просела, провалилась и поросла мхом. Покосились бревенчатые стены.
Дара долго не решалась подойти ближе. Сколько сказок она слышала о Великом лесе, сколько раз представляла себе избушку лесной ведьмы. И вот она стояла у самого её порога.
Внутри было темно. Если и был в землянке хозяин, то он спал крепким сном и не ждал гостей.
Осторожно Дара подошла к двери, протянула руку и задержалась в нерешительности. Знала ли её мать, что Дара вернётся сюда? Ждала ли? Желала ли встречи? Сердце билось испуганно, как птаха в силках. Столько лет она представляла себе мать, столько грезила о ней. Какой она окажется? Будет ли похожа хоть на один из снов, который видела о ней Дара?
Внутри землянки было темно, прохладно и совершенно безлюдно. Дара с трудом различила во мраке широкую лавку, опустилась на неё.
Никого не было. Ни в землянке, ни во всём Великом лесу. Только совы ухали, перекликаясь между собой. Только лес шептал кронами, приветствуя новую лесную ведьму.
Дара осталась одна.