Глава двадцать пятая: Данте

Прошлое

До ее дома добираться минут сорок — самое меньшее. Другая часть города, еще и вечером, когда машин на дороге больше, чем говна в трубах. Еще и как назло все красные светофоры — мои. Но зато у меня есть время прикинуть возможное развитие ситуации и план действий. Что можно сделать с телом? Я, блин, бизнесмен, а не бандит! У меня на этот случай в телефоне нет номеров профессиональных прятателей улик и тел! Но, наверное, это была самооборона? Или с подружкой что-то не поделили, и она ткнула ее каблуком по темечку? Я бы не удивился — у Алины всегда были проблемы с самоконтролем.

Я доезжаю до ее дома и с облегчением выдыхаю, не обнаружив поблизости ни толпы, ни полицейских машин. На детской площадке играют дети, парочка пожилых женщин на скамейке встречают меня приветливыми улыбками — черт знает почему, но на людей пожилого возраста я всегда умел производить впечатление благовоспитанного мальчика, чего нельзя сказать о своих ровесниках.

Поднимаюсь на этаж к Алине, быстро осматриваю входную дверь — никаких следов взлома, пара царапин на замочной скважине, но они были тут и раньше, оставленные Алиной в те дни, когда она возвращалась настолько загашенная, что не могла с первого раза воткнуть ключ в замок. Значит, в ее квартиру точно никто не ломился.

У меня есть свой ключ — болтается на брелоке с какой-то розовой херней. Алина торжественно вручила месяц назад, когда мы в очередной раз помирились, и она хотела показать, что нам нужно двигаться дальше. Я так и не понял логики этого поступка, но спорить не стал. С тех пор таскаю ключ от ее квартиры на связке собственных ключей, но использовать буду впервые.

Дверь открываю осторожно, проскальзываю внутрь и тут же запираюсь на все замки.

Тяну носом воздух, хотя башкой понимаю, что труп не мог бы начать разлагаться так быстро, чтобы уже начал появляться запах. Да и в квартире зверски холодно. Но запах все-таки есть, и он довольно едкий — ядреная смесь табака и алкоголя. Как будто у Алины пару дней тусила вся городская пьянь. Первая на моем пути — кухня, и в ней настежь распахнуто окно. Вот и причина холода — видимо, Алина решила проветрить? В пепельнице такая гора окурков, что они вываливаются через край. В ведре — пара разбитых стаканов, вокруг пустые бутылки из-под дешевого и дорогого алкоголя. В холодильнике — пара ломтей сыра и курица, покрытая, кажется, колонией плесени.

Типичная картина.

Но опять же — никаких следов драки. Ни намека на кровь.

Я иду дальше и останавливаюсь на пороге спальни, потому что здесь, около кровати, на полу валяется мужское тело, рядом — мелкая стеклянная крошка, еще чуть дальше — опрокинутый торшер и плюшевый медведь с ленточкой «I love you» — мой подарок на ее День рождения. У него за спиной маленький рюкзачок, в который я спрятал коробку с бриллиантовыми серьгами, но Алина так радовалась игрушке, что бриллианты нашла только на следующее утро.

Но и здесь нет следов крови, хотя вот оно — доказательство, валяется ничком со спущенными штанами. В моей голове начинает формироваться смутное представление о произошедшем, но в это время «мертвец» издает тихий стон и подает признаки жизни.

Да блять!

Я быстро похожу к нему, хватаю за грудки и разворачиваю на себя. Кровь у него все-таки есть — из здоровенной рубленой раны на лбу, но максимум, чем ему это грозит — уродливым шрамом, если зашивать будет криворукий интерн.

— Бля-я-я-я-я… — тянет тело, издает отрыжку и я едва успеваю увернуться от токсичного облака перегара. — Бля-я-я, чё за…

Я отпихиваю его и стряхиваю руки — вряд ли этот «покойничек» в состоянии сбежать. Максимум — попытается ползти в сторону выхода, но я даже в этом сомневаюсь.

Иди до ванны и предусмотрительно стучу.

— Кто там? — дрожащим голосом отзывается Алина.

— Это я, открой. Все в порядке.

Я слышу лязг защелки, но дверь остается открытой. Приходится пнуть ее самому.

Алина снова забралась в ванну, и зачем-то пытается натянуть на голову полотенце. Нужно постараться, чтобы подавить ее слабое сопротивление, стащить тряпку с ее лица и увидеть свою девушку «во всей красе». У Алины свежий синяк на щеке из-за чего она распухла до гигантских размеров, разбитая губа. И потекший макияж, настолько гротескный, что нарочно не нарисуешь. Я хватаю ее под подмышки, ставлю на ноги, осматриваю руки и ноги. На ней только короткий домашний халатик, под которым ни намека на белье. Но внутренняя часть бедер чистая. Хотя, судя по лицу…

— Алина, он хотел тебя изнасиловать? — Некогда миндальничать. Только прямые вопросы в лоб.

Она смотрит на меня пустыми стеклянными глазами.

— Алина, ответь.

Медленный кивок.

— И ты защищалась?

Снова кивок, попытка меня оттолкнуть, но в таком состоянии она не одолела бы и собственную тень.

— Меня теперь посадят? — Алина заглядывает мне за спину, но там никого нет.

— Успокойся. Ты его, конечно, хорошо огрела, но башка у этого мудака крепкая.

— Так я его… я не… — Что-то похожее на цвет, медленно заполняет ее рыбьи глаза. — ты не врешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я проглатываю желание оттолкнуть ее от себя, вместо этого бережно усаживая в ванну. Заворачиваю в большое свежее полотенце и прошу посидеть здесь еще немного и ни в коем случае не выходить без моего разрешения. Алина тут же соглашается, и зачем-то начинает бормотать под нос слова молитвы — невпопад, не в тему, как будто выдергивает из памяти то, что слышала в голливудских фильмах. Но я на всякий случай все равно запираю ее снаружи.

Когда заглядываю в спальню, тело продолжает рассеянно мычать и подавать редкие признаки жизни. С ним все будет в порядке, если не сдох до сих пор.

А мне для полноты картины не хватает только нескольких деталей.

В квартире нет никаких следов борьбы, и изнутри замок тоже без намека на повреждения, хотя у меня и так до сих пор нет повода подозревать взлом. Но той части меня, которой не хочется принимать очевидный и единственный вывод, как этот мудак оказался в квартире Алины, хочется найти хотя бы крохотный повод. Маленькую зацепку за то, что она не позвала его сама. Но я нахожу его порядком потрепанные кеды на полке в прихожей, и здесь же на крючке болтается дешевая мужская «парка». Вряд ли насильник вел бы себя так вежливо. Добавляем сюда гору окурков и количество выпитого бухла — каким бы богатым ни был алкогольный стаж Алины, в одно лицо она бы столько не вылакала. А если бы и осилила, то я вряд ли застал бы ее живой.

Твою мать.

Я замечаю свою перекошенную рожу, когда прохожу мимо зеркальной поверхности на одном из шкафов. Видок у меня еще мрачнее чем мысли. Так что прежде чем вернуться в спальню, выдыхаю и даю себе три минуты, чтобы успокоится. По крайней мере, я не убью его до того, как он расскажет, что произошло.

Но все мои установки мгновенно идут к черту, как только я натыкаюсь на его ухмыляющуюся рожу. Странно, только что был почти в отключке, а сейчас выгляди как будто ничего и не было. И даже прижимает к разбитой башке дно пустой бутылки с этикеткой известного коньячного бренда.

— Чува-а-а-ак… — на наркоманский манер тянет он, и даже пытается помахать, словно трепетная девушка — в след уходящему поезду. — Я щас… я уже… сваливаю… Только…

Он убирает бутылку, тщетно пытаясь вытрясти из нее еще хоть каплю. Морщится, прикладывает ладонь к башке и морщится, а потом с пьяным недоумением смотрит на окровавленные пальцы.

— Опа… — еще одно пьяное бульканье, от которого меня уже не по-детски бомбит. — Мне бы… того… в больничку…

Я напоминаю себе, что обещал не сходить с ума, но уже хватаю его за грудки и волоку на кухню. На хуй все, отрезвляющий душ еще никого не отправил на тот свет. Пусть скажет спасибо, что я до сих пор не поломал ему ноги.

Пьяное тело очень нелепо сопротивляется попыткам окунуть его башку под кран, так что когда ледяная вода поливает его рожу, начинает сначала хрипло, а потом ощутимо орать.

— Издашь еще один звук… — Я хватаю со столешницы пустую бутылку, разбиваю ее о край и сую под нос мудаку одну из опасно острых граней, — … и я сделаю из тебя такого красавчика, что единственной телкой, которую ты сможешь изнасиловать, будет твоя собственная рука.

Он мычит, но и только. Покорно принимает отрезвляющий душ, а потом, когда пинаю его от себя, падает на жопу и забивается в угол между креслом и кухонным диваном. Его заметно трясет, взгляд в мою сторону уже абсолютно трезв.

— Чувак, я клянусь! — Он поднимает обе руки, на одной из которых замечаю дешевый китайский фитнес-браслет. — Она сама захотела!

— Вы, ублюдки, все это говорите.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И это чистая правда. Сколько я на своем веку слышал историй об изнасилованиях — все начинаются с одной и той же сказочки: «Она сама позвала, сама ноги раздвинула, и сама мне в трусы залезла». Но правда и в том, что Алина из чувства обиды за наше очередное расставание, мне назло могла сделать что угодно. А учитывая сколько случайных связей у нее было за полтора года нашего расставания… Даже только тех, слухи о которых дошли до меня из надежных источников, и о которых Алина призналась сама. И это — единственная причина, по которой я до сих пор не угрохал этого утырка.

— Как ты оказался в этой квартире? — Я сажусь напротив и когда наставляю на урода разбитую бутылку, он сучит ногами, стараясь сжаться в микроскопический комок, чтобы протиснуться в любую безопасную щель. — Соврешь — и я с огромным удовольствием выковыряю тебе глаз. Для начала.

— Мужик, ну ты чего?!

Я прикладываю палец к губам, ясно давая понять, что лучше бы не раздражать меня еще больше и говорить тише. Он испуганно кивает сбивчиво пересказывает их с Алиной незамысловатую историю знакомства.

Алина сняла его в «Маке», как она там оказалась — он не знал. Но, по его словам, приехала туда она уже порядком загашенная. Ну а он, не будь дурак, повелся на ее крутую тачку и на деньги, которыми Алина, по его словам, буквально мусорила налево и направо. Она отвезла его в ночной клуб, они там окончательно набухались и после этого он, как настоящий «джентльмен», предложил вызвать ей такси. В ответ Алина предложила поехать к ней. Кто бы отказался?

— Чувак, я не помню, чем у нас кончилось, — продолжает испугано пищать парень. — Мы так загасились, что я реально ничего не помню. Клянусь!

В это я готов поверить, учитывая обилие пустой тары, сомневаюсь, что у него вообще были силы залезть на женщину, не говоря уже об эрекции.

— А голову ты тоже сам себе разбил? — вопрос, что говорится, на миллион.

— Я проснулся на полу, не врубился, где и что. Увидел кровать, хотел просто нормально выспаться.

— И для этого собирался снять штаны? — киваю на его расстёгнутый ремень и ширинку.

— Ну… типа, да, мужик.

Я подбираюсь к нему еще ближе и не без брезгливости молча обшариваю карманы. Но при себе у него ничего нет, кроме пустой пачки от презервативов. Заглядываю в мусорное ведро, но там ничего нет. Значит, кто-то тут пиздит, и они задорно потрахались еще до того, как Алина притащила его к себе.

— Что было в клубе?

— Мы просто потанцевали. — Его испуганные воспаленные глазки прищуриваются.

— Если ты думаешь, что я выбью тебе зубы за то, что ты ебал эту телку — то нет. Если ты думаешь, что напиздишь мне и уйдешь отсюда целым — тоже нет. У тебя только один вариант сохранить свою жопу в безопасности — быть честным, как на исповеди.

Он начинает морщится еще сильнее и неожиданно хнычет, как сопливая девчонка. Приходится врезать ему по роже, чтобы привести в чувство. Вот уж чем меня никак не разжалобить, так это сопливым спектаклем в исполнении взрослого мужика.

— Заревешь еще раз — я тебя за яйца повешу в самой неудобной позе.

— Мужик, ты чего… — трусливо скулит он.

— Это мне показалось или ты правда плачешь, маленькая девочка? — Делаю вид, что мне нужно дополнительное свидетельство, что это были не слуховые галлюцинации.

Он тут же подтирает нос и как будто окончательно трезвеет.

— Так что было в клубе после того, как вы «просто потанцевали»? — повторяю вопрос.

— Она сняла ВИП и мы там трахались, — сознается он, все-таки вжимая голову в плечи. — Мужик, чем хочешь клянусь, я ее не насиловал! Она пьяная была, но, бля, они в этих блядюжниках всегда угашенные! Ну я же не знал, что у нее есть какой-то хрен! Она не сказала!

— Как будто тебя бы это остановило.

— Ну… я правда не знал!

Иду в коридор и обшариваю карманы его куртки. Нахожу там документы на имя Алексея Игоревича Дроздова, двадцати трех лет отроду. Наверное, Леша уже давно ведет нездоровый образ жизни, потому что выглядит как потасканная тридцатилетняя половая тряпка. Нахожу дешевую пластиковую зажигалку, пакетик с «травой» и еще одну пачку презервативов — запечатанную на этот раз. Парень явно привык таким промышлять — находить в клубе бухую девку, разводить ее на бабло и секс, а потом отваливаться, как насосавшийся крови клещ. Если повезет — на прощанье захватить бабла. Ценные вещи они, как правило, не берут, потому что слишком много где к тому времени успевают засветить свои рожи. Хотя, есть еще кое-что.

— Телефон твой где?

Он почти безропотно достает его из заднего кармана джинсов. Так же послушно разблокирует. Я пролистываю галерею на всякий случай на несколько дней вперед, но там нет ни одного фото Алины — ни общего, ни ее голой на случай, если бы чуваку вдруг захотелось ее шантажировать. Значит, тут классический недоделанный пикапер, что значительно упрощает дело.

— Это, — я показываю его ID-карту, — пока побудет у меня. Дня два-три, чтобы ты проветрил башку и подумал над своим поведением. Если до того времени все будет тихо и спокойно получишь назад свое говно.

— Я ничего не…!

— Рот закрой.

Он делает это так четко, что звука клацнувших челюстей под потолком идет раскатистое эхо. Морщусь, беру его за шиворот и вытаскиваю за порог. Бросаю вслед остатки его шмотья. Придурок впопыхах чуть не кубарем скатывается с лестницы.

Я так долго туплю, глядя в стену, что даже не сразу соображаю, откуда этот странный гулкий звук. Реагирую только на просьбы Алины выпустить ее, потому что она не хочет в туалет по-большому.

— Прости за интимные подробности, — неохотно улыбается она, и проходит мимо.

Косметику уже успела смыть, и даже кое-как привела в порядок волосы, хотя особой свежести ее лицу это не прибавило. Я возвращаюсь на кухню, нахожу почти пустую пачку кофе и с трудом наскребаю на две чашки.

— Он у тебя всегда сбегает, — говорит Алина, бесшумно появляясь рядом и отодвигая меня плечом от плиты. — Где-то должен быть шоколад. Хороший. Оля привезла из Бельгии.

— Ты трахалась с ним? — спрашиваю прямо.

— Он хотел меня изнасиловать, Шутов. Как ты себе представляешь, что я сначала трахалась с мужиком, а потом…

— Я представляю, что ты напилась как сука, и отдалась первому встречному.

Она нарочно проливает весь кофе мимо чашки на пол, чуть ли не мне на ногу.

Я перебираюсь на диван, откидываюсь на спинку и расправляю плечи, чтобы немного послабить ноющую боль в груди. Мой доктор за такое наплевательское отношение меня точно не погладил бы по голове, но даже окурки в пепельнице в эту минуту не кажутся мне таким уж дерьмовым решением.

— Мне по хуй, Алин. — Я вытягиваю ноги.

— Придумал, как сделать мне больно, какой молодец. — Она прищелкивает языком, отчаянно пытаясь наскрести кофе на еще одну порцию. Комкает пачку и бросает в меня шариком, как будто это именно та вещь, которая должна все исправить. — Будем считать, что мы обменялись гадостями, Шутов.

— Ты не поняла, солнце. — В груди жжет чуть сильнее, и я с трудом поднимаюсь, чтобы распахнуть окно и вдохнуть ледяной воздух. — Это ты все время в какие-то игры играешь. Мне неинтересно. Ебалась ты с ним или с десятком таких же придурков — какая разница? Это твоя жизнь, Алина, ты решаешь, куда ее слить.

Интересно, если бы я принял приглашение Валерии и остался у нее на чай — мы оказались бы в одной постели? В голове снова десяток похабных картинок, но на этот раз они где-то глубоко царапают до крови ту часть меня, которая, как я думал, уже давно отмерла за ненадобностью. Кажется, это совесть. Мягкая и беззащитная, как ежиный живот.

— Если ты не был таким мудаком, Шутов, ничего этого бы не случилось!

— Не помню, чтобы подкладывал тебя под другого мужика.

— Зато я прекрасно помню, как увидела под тобой две голых бабских ноги!

Я прикрываю глаза, и дышу так глубоко, насколько позволяет боль раскаленная боль. Как будто кто-то одновременно сжимает и выпиливает мои ребра.

У Алины были ключи от моей квартиры, мы тогда крепко поссорились и я, по «старой традиции», снял в первом же кабаке симпатичную телку. Даже имя ее не спросил — настолько все равно было, кого отжарить. И как раз в тот вечер Алина пришла мириться и сообщить новость о том, что мы станем родителями.

Все, что я помню потом — как нашел ее у подножия лестницы, и белоснежную бороду доктора, который сообщил новость о том, что моя девушка потеряла ребенка. Только потом я узнал, что вместе с ребенком Алине удалили и матку, потому что из-за полученных травм врачам пришлось выбирать — либо наблюдать, как она истечет кровью, либо удалить все к хуям, но спасти Алине жизнь.

И о чем я только думал, когда предложил ей снова сойтись?

Типа, она простит и забудет? А я сам бы простил? Да хер там плавал.

— Алина… — Хочу сказать, что тот поступок — единственный в моей жизни, за который я себя ненавижу, но слова упрямо не складываются в нужную форму. — Мне жаль, что у нас с тобой ничего не получилось. Прости.

Поворачиваюсь и иду до двери на непослушных как вата ногах. Куда мне за руль в таком состоянии? Чего вообще как баба расклеился?

— И это все?! — Алина догоняет меня уже за порогом, выбегает вперед.

На ней все тот же тонкий халат, только теперь он весь покрыт мокрыми пятнами и распахнут «настежь. Я смотрю на знакомую родинку над левым соском и пытаюсь выскрести из себя хотя бы какие-то чувства. Две недели назад мы планировали, как проведем зимние каникулы — куда поедем, сколько раз в день будем заниматься сексом, какие фильмы посмотрим, сколько раз голышом искупаемся в снятом на целый день бассейне. А сейчас я смотр на нее и не понимаю, почему во мне ничего не ёкает.

Пока она ждет ответа, запахиваю и туг перевязываю ее халат и пытаюсь развернуть обратно к двери, но Алина, если во что-то уперлась, никогда не сходит с намеченного пути.

— Я ни с кем не трахалась, Шутов! Напилась, да, но из-за тебя! Ты хотя бы видел, сколько раз я тебе звонила? Сколько сообщений написала?! Знаешь, сколько ты прислал в ответ? Ноль! Ноль, Шутов!

— Я предупреждал, что меня лучше на какое-то время оставить в покое.

Я так заебался от этой жизни, что даже собственный голос звучит механически, словно в тайне от меня самого, мое тело заменили искусственным клоном. Последняя, зафиксированная в памяти эмоция была в тот момент, когда я достал из кармана того уёбка пустую пачку от презервативов.

— О да! — Алина размахивает руками, но даже это бесячье проявление эмоций меня абсолютно не трогает. — Тебе же всегда хуже всех! Ты всегда сразу убегаешь, потому что тебе больнее, тебе страшно, ты просто бедный маленький мальчик, которому нужно посидеть в безопасной норке и зализать раны. Хотя нет, раны тебе зализывают другие телки!

— Алина, здесь холодно. Вернись в квартиру. Разговаривать нам с тобой уже не о чем.

Я все-таки отодвигаю ее с пути и пробираюсь до лифта, хотя Алина всеми силами пытается меня остановить — сначала просто хватает за руки, потом цепляется за плечи и виснет, изображая камень на моей шее. Я разжимаю хватку под аккомпанемент ее визга. Странно, что до сих пор никто из соседей не высунул нос проверить, кого ту режут в еще приличное время суток.

Когда снова от нее избавляюсь, Алина падает на колени, хотя я скорее это просто чувствую, потому что запрещаю себе поворачиваться назад. И так слишком долго оглядывался, пытаясь достать из прошлого хотя бы что-то, что могло бы спасти наши чувства. А оказалось, что все это время я спасал только чувство собственное чувство вины. Эгоистично думал, что если сделаю Алину счастливой, то заткну голос совести и кровавые младенцы перестанут навещать меня в ночных кошмарах. Хуй там.

— Не уходи… — еле слышно, глотая слезы, шепчет мне вслед Алина. — Умоляю, Дим… Не оставляй меня одну.

— Все кончено. — Я и рад бы выдавить из себя хоть каплю чувств, но внутри все давным-давно высохло и превратилось в мертвую пустошь, где нечего жрать даже неприхотливым стервятникам.

— Дима, пожалуйста…! Я не знаю, как без тебя жить! Я не умею!

— Ты прекрасно жила без меня полтора года, Алина. Прости, что снова пытался. Это была очень хуевая идея.

— Я все исправлю, клянусь!

Боль в ее голосе заставляет меня пару раз нервно нажать на кнопку лифта, хотя от этого кабинка вряд ли станет ехать быстрее.

— Я завяжу, обещаю! Завтра поедем в центр реабилитации, хочешь? Я буду все делать, Дима! Только, пожалуйста… не бросай меня… снова…

Ее голос становится все тише, а конец фразы тонет в шорохе дверей лифта, которые смыкаются за моей спиной.

Я отгоняю машину до ближайшего супермаркета, и оставляю ее сам, пока ноги несут мое полудохлое тело в неизвестном направлении. Перед глазами мелькают люди и Санта-Клаусы всех мастей, пару раз на моем пути возникают симпатичные мордашки, но я просто обхожу их по широкой дуге, как чумной. Пару раз на автомате достаю телефон, чтобы сбросить звонок от Алины, но на экране всегда пусто — ни входящих, ни сообщений. Проверяю, не заблокирован ли ее номер, а когда оказывается, что нет — блокирую.

В себя прихожу на какой-то скамейке, на которой сижу уже так долго, что зад отмерз до немоты. В одной руке — стаканчик с чайным пакетиком, в другой — сигарета. Она истлела так сильно что меня привел в чувство обжегший пальцы огонек.

— Черт. — Отбрасываю ее щелчком, бросаю взгляд на часы — уже почти два часа ночи. — Блять.

Набираю Валерию, но она отвечает не сразу — где-то после шестого гудка, и когда отвечает, то разговаривает со мной сонным ворчливым голосом.

— Звонишь мне в третьем часу ночи, чтобы сказать, что хочешь в подарок часы?

Я невольно улыбаюсь. Кто угодно в этом мире после такого звонка мог бы сказать все на свете, но такое могла выдать только Валерия.

— Прости, что не предупредил насчет смены планов.

— Да я никуда и не собиралась, — зевает она и я слышу на заднем фоне уютный шелест одеяла.

Воображаю, как она, морща нос, заворачивается в одеяло до самого носа, и кончик книги, торчащий у нее из-под подушки. Чашку с кофе на прикроватной тумбочке, истлевшую до самого основания палочку благовоний с запахом белого шалфея.

— То платье очень тебе шло, — вспоминаю ее в тонком шелке, который почему-то делал ее максимально обнаженной, не открывая при этом ничего непристойного.

— Это была ночнушка, Данте, — она вздыхает.

— Ты сейчас в ней?

— Что тебе нужно, а? — Она так смешно раздражается, что кажется — вот-вот чихнет от распирающей вредности. — Ты там пьяный что ли?

— Ага, в хламину надрался чаем за три копейки.

— Ты где? — моментально настораживается она. — У тебя все в порядке?

— Так ты в той пижаме, Ван дер Виндт? — Не хочу отвечать на вопросы, которые вернут меня в ту реальность, где не пахнет ее дурацкими ритуалами с аромапалочками и чайными церемониями. — Что читала перед сном? Нет, дай угадаю. Сопливую книженцию о том, что все мужики — козлы?

— Ты меряешь меня стереотипами, Шутов, а я — не все.

«Я знаю, Лори».

— Ты где? Я приеду. Не смей садиться за руль, Шутов.

— Я в порядке. Честное слово — не выпил ни капли.

— Поклянись, — требует она.

— Перекрестился только что, — смотрю на свои сжимающие стаканчик пальцы.

— Я знаю, что ты врешь, — вздыхает она, но, судя по звукам, снова забирается под одеяло.

— Почему?

— Ты всегда ездишь так, чтобы церковь объезжать десятой дорогой. Боишься, что все вскроется, когда из тебя бесы полезут.

Я ржу. Громко и от души на весь пустынный парк. Разбуженное воронье покрывает меня отборным карканьем, с ветки на голову падает шапка снега, так что я только сейчас понимаю, что он шел весь вечер, и я успел превратиться в снеговика. Встаю, отряхиваюсь, разминаю окоченевшие ноги. Прикидываю, в какую сторону идти, чтобы вернуться в цивилизацию и отыскать свою тачку.

— Поехали со мной в Венецию, Лори? — предлагаю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты точно не пил? — Она зевает, абсолютно равнодушная к моему предложению. — Какая Венеция? У меня столько работы, что даже думать об этом страшно.

— Я повышаю тебя до своей личной помощницы, Ван дер Виндт. Вменяю в твои служебные обязанности следовать за мной везде.

— Чтобы помогать тебе преодолеть языковый барьер, когда будешь клеить в местных клубах знойных корсиканок? Спасибо, не надо. У меня тут как раз занимательная переписка с итальянским…

— Значит, я тебя увольняю, — перебиваю ее, одновременно ускоряя шаг. — Ты теперь официально безработная на ближайших две недели. Собирай чемоданы, Лори.

— Шутов, ты рехнулся, какие чемоданы?

— У тебя есть как минимум один — я видел своими глазами.

— Я никуда не поеду. Прекращай.

— Ну, строго говоря, ехать тебе нужно только до аэропорта, а потом — только небо, только самолет.

— Нет, — безапелляционно, как-то по-мужски отчеканивает она. — У меня очень плохое чувство юмора в два часа ночи, Дмитрий Викторович.

— А я никогда не шучу в два часа ночи, Валерия Дмитриевна. Черт, зачем было брать мое имя для отчества? Я начинаю чувствовать себя жертвой греха инцеста, Ван дер Виндт.

— Что первое под руку подвернулось.

Уверен, она только что пожала плечами и еще сильнее подтянула одеяло к подбородку.

Не думать, почему мне становится тепло от этих мыслей.

Не анализировать, откуда в моей голове взялась дичь о совместной поездке.

— Спокойной ночи, Лори. Утром созвонимся.

— Да хрен тебе — заблочу прямо сейчас, — ворчит она.

— Не поможет — я знаю номер твоей рабочей почты. На крайний случай задолбу тебя сообщениями в банковских переводах.

— Точно заблочу — мне как раз не хватает на новое кольцо. Учти, у меня стоит ограничение на прием переводов — минимальная сумма от пяти тысяч.

— Вот мы и перешли к конструктиву. Созвонимся утром, Лори.

— Ты точно не пил? И ничего такого… не принимал?

— Никакого доверия к начальству, — вздыхаю и провожу ладонью по своей ухмыляющейся роже — значит, не показалось, что у меня эта идиотская улыбка к губам как будто приклеилась. — Придется лишить директора по персоналу новогодней премии.

— Она стерва, так что давай — дерзай. Спокойной ночи, Шутов… где бы там ни был.

Оказывается, я не так далеко ушел. Тачка стоит в двух кварталах выше. Забираюсь внутрь и пока прогреваю салон, успеваю найти парочку подходящих видовых отелей в Венеции. Бронирую два отдельных номера на одном этаже. Несмотря на время, подтверждение брони приходит в течение получаса.

В машине не сидится.

Выхожу на поиски круглосуточного магазина, и обнаруживаю его за углом. Пока дремающая кассирша пробивает мне бутылку минералки, оборачиваюсь на зудящий звук «неотложки». Минуту назад в ту же сторону пронеслась полицейская тачка.

— Вот же люди… — бубнит себе под нос кассирша, перебирая кассу в поисках мелких денег, потому что терминал у них старый и глючный, а у меня кроме тысячной купюры в кармане больше ни копейки. — Даже помереть нормально не могут — обязательно весь дом на уши поднять.

— А что случилось? — Я снова поворачиваю голову на звук — город спит, эхо до сих пор слышно на пустынных улицах. Или, может, это не эхо?

— Да какая-то дура из окна сиганула. У меня кума живет там на втором— говорит, звук был ужас противный, а потом дети перепугались, она же прям у нее под окном шлепнулась. Будет теперь дворникам работа — мозги с асфальта соскребать. Тьфу.

Алина живет в двух кварталах отсюда.

Я прислушиваюсь, надеясь, что сирена «неотложки» — это просто звуковые галлюцинации.

— Это где? — не беру не сдачу, ни воду.

Воздух застревает в глотке.

Легкие сплющиваются от отсутствия кислорода.

«Дима, пожалуйста…! Я не знаю, как без тебя жить! Я не умею!»

— Да тут вон выше. — Кассирша показывает как будто точное направление к дому Алины. — Переулок Эльворти двенадцать. Эй, молодой человек?! Вы куда? А сдача?!