Глава сорок первая: Венера

Глава сорок первая: Венера

— Давай, открой рот, - говорит моя персональная санитарка: крупная женщина неопределенного возраста с седыми волосами, собранными в странный шар на макушке.

Послушно открываю рот и просто жду, пока она проверит, действительно ли я проглотила лекарства. Понятия не имею, что они мне тут дают, потому что за несколько месяцев уже привыкла к тому, что ни на один свой вопрос так и не получила ответа. Знаю, что утром у меня две маленьких желтых пилюли (после них эта баба чуть не с ногами залезает мне в рот, чтобы точно убедиться, что я проглотила «завтрак» и не блефую), днем - одна желтая и две белых; в четыре - одна синяя; а перед сном, как сейчас - белая и розовая, круглые и огромные, как канализационные люки. Проглатывать их особенно тяжело.

— Какое сегодня число? - спрашиваю, глядя на хлещущий по окнам дождь. Погода так разбушевалась, что ветер гнет маленькие, покрытые первыми зелеными листочками деревья чуть ли не к самой земле.

— Спокойной ночи, - ворчит санитарка и выходит.

Я на всякий случай все равно прислушиваюсь, но она никогда не совершает ошибок, и ключ дважды проворачивается в замке моей личной комфортабельной темницы с мягкими стенами и зарешеченными окнами. Отсюда вид только на зеленые росчерки леса и лоскутные поля - черные, зеленые и желтые.

Единственное, что я знаю - уже давно весна.

И мой живот стал таким огромным, что теперь я передвигаюсь исключительно придерживая себя за поясницу, потому что иначе кажется, будто мой позвоночник точно не выдержит и переломится, как некачественная зубочистка.

Я практически не помню своих первых дней здесь. Или недель? Или месяцев?

Большую часть времени, когда приходила в себя, видела только белый потолок и торчащую в моей вене капельницу.

В палате гасят свет и я, подождав несколько минут, пока затихнут шаркающие шаги в коридоре, встаю, медленно продвигаясь к окну. У меня такая плотная решетка, что я не смогу просунуть между прутьями даже кулак, но даже если бы смогла - стекло все равно отодвинуто в раме на добрых полметра, и его никак не разбить. Но зато у меня есть этот вид - единственное, что хоть как-то меняется в моей затворнической жизни. Только благодаря ему и редким осмотрам у врача, я понимаю, сколько времени прошло на самом деле.

Несильная тянущая боль в пояснице заставляет опереться на подоконник. Я даже стул подвинуть не могу, потому что вся мебель здесь прикручена к полу огромными болтами, которые не под силу выкрутить, кажется, даже Гераклу.

Сегодня весь день жуткая слабость. То есть, сильнее чем обычно, потому что после всех этих таблеток и сеансов «индивидуальной терапии» я чувствую себя как выжатый лимон двадцать пять часов в сутки. Наверное, если бы не растущий внутри меня малыш, я бы давно сдалась и просто засохла. Говорят, так бывает, когда человек так сильно тоскует, что его мозг думает, что тело пришло в негодность, и начинает выключаться сам по себе.

Не знаю, насколько это научно обоснованно, но, кажется, именно это явление называют «умер от тоски». Папа однажды рассказывал, что именно это случилось с дедушкой, когда резко и неожиданно от сердечного приступа умерла его жена. Он так горевал, что «сгорел» за пару месяцев - и однажды его просто нашли мертвым в своей постели, куда он лег спать, но уже не проснулся.

Первые дни, когда я начала приходить в себя (точнее, мне начали это разрешать), я пыталась понять, что происходит, где я и почему вокруг все такое странное и незнакомое. Я почти ничего не помнила о том, что было до того, как проснулась здесь, глядя в идеально белый потолок, который очень сильно не похож ни на квартиру Олега, ни на нашу с Меркурием квартиру, ни на дом моих родителей. Потом, когда начала потихоньку вставать и находить на своем теле следы мелких шрамов, память постепенно вернулась, хотя я до сих пор не могу заполнить огромные пробелы и не уверена, что у меня получится сделать это самостоятельно, без помощи толкового психиатра. Здешний, к которому я хожу на терапию, проболтался, что в моей карточке указан диагноз «острый маниакально-депрессивный психоз».

Я помню, как увидела оставленный без присмотра телефон охранника.

Как запретила себе сомневаться и думать о последствиях.

Как схватила его и заперлась в ванной.

Как начала набирать номер Меркурия, хотя знала, что он уже не ответит…

А потом бы громкий голос Олега, очередная порция угроз и грохот, после которого я уже ничего не помнила. Только редкие отголоски голосов, холодные пальцы у себя на щеках, вдавливающие челюсть как это обычно делают домашним животным, когда хотят заставить их проглотить таблетку. Только в меня вливали что-то настолько крепкое, что задеревенел язык.

А потом я уснула. Надолго, как будто на целую жизнь.

И когда пришла в себя - мир для меня сузился до этого замкнутого пространства. Белого и безопасного до тошноты. Смешно сказать, но сейчас мое единственное развлечение - это окно. По крайней мере, я могу смотреть туда, в реальность с дождем и ветром, и фантазировать о том, какой стала жизнь без меня.

Как там Алёнка?

И Ольча?

Родители?

Пошел ли на поправку Костя?

За все это время меня здесь не навестила ни одна живая душа. Даже Олег, хотя, когда я вернула себе способность более-менее нормально рассуждать, я была уверена, что рано или поздно он обязательно появится, чтобы выкатить свою любимую претензию в духе: «Ты не захотела играть по правилам, девочка, так что расхлебывай последствия».

Боль в пояснице становится настолько тянущей, что я, собравшись с духом, потихоньку, по кругу, придерживаясь за все, что может служить опорой, бреду до кровати. Но все равно останавливаюсь на полпути, потому что от резкого прострела куда-то в копчик начинает темнеть в глазах.

Одной рукой обнимаю живот, делаю глубокий вдох.

В жизни «за мягкими стенами» я читала о первых признаках наступающих родов, но все они начинались с мокрых пятен на полу, за которыми должны начаться схватки. В темноте ничего не видно, поэтому просто щупаю себя между ног. На пальцах остается влага. А теперь, когда глаза привыкли к темноте, замечаю маленькую лужу около кровати.

И очередной прострел заставляет вскрикнуть, но не от боли, а скорее от паники, потому что я понятия не имею, вовремя ли это или еще слишком рано.

А еще ужасно боюсь рожать здесь, в этом ужасном месте, где на меня смотрят как на сумасшедшую.

— Может, ты потерпишь, маленький? - поглаживаю живот, прислушиваясь к ощущениям.

Это ничего не изменит, даже если случится чудо - и Вселенная перенесет мои роды на завтра или на «через неделю». Никто не спасет меня из этого места - ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

— Нам еще рано, да? - Господи, я даже не знаю, какой у меня срок. Хотя если уже весна, то… как раз пора?

Боль утихает и я, прислушиваясь к собственным ощущениям, начинаю тихонько радоваться ложной тревоге, но, когда снова ковыляю до кровати, очередной спазм ставит окончательную точку на моих надеждах.

Я рожаю.

В этом ужасном месте, одна, в окружении людей, которые считают меня сумасшедшей.

Мой ребенок появится на свет вот так.

Господи, за что мне все это?

Дойти до двери получается не с первой попытки, потому что к боли в пояснице добавляется неприятные тянущие спазмы в ногах. Иногда мне кажется, что на следующем шаге я просто сломаюсь, как спичечная кукла, но все равно продолжаю идти. А когда добираюсь до точки назначения, заношу кулак и обессиленно бью в дверь.

— Кто-нибудь, - кричу ослабевшим голосом. Лекарства, которыми меня здесь пичкают, что-то делают с моей моторкой, потому что произнести даже пару слов подряд - это целое испытание веры. - Помогите! Я рожаю…

Бью еще раз и еще, пока кулак не начинает саднить.

— Помогите! - Набираю в грудь побольше воздуха. - Помогите, пожалуйста!

Я уверена, что где-то здесь точно есть камера слежения - в таких местах без них просто нельзя. Мои скромные наблюдения и остатки способности здраво мыслить (каким-то чудом не заглушенные таблетками окончательно) подсказывают, что это «особенно место», куда сплавляют лечиться поехавших родственников, которых нельзя «светить» в государственных клиниках, где все совсем не так роскошно.

— Пожалуйста, - бью кулаком в стальную дверь, - мой малыш… Пожалуйста…

Меня слышат не сразу. Я кричу и кричу, и луплю кулаками до тех пор, пока запястья не начинают отчаянно болеть. И только потом в коридоре раздается ленивое шарканье.

— Что случилось? - хрипит из-за двери голос моей надзирательницы.

— У меня отошли воды, - говорю еле слышно, потому что новый спазм в пояснице перекрывает горло. - И, кажется, начались схватки.

— Сколько минут? - спрашивает она, подавляя зевок.

— Что?

— Сколько минут интервал между схватками? Врача сейчас нет, нужно звонить, приедет только утром.

— Что ты несешь? - Губы противно деревенеют. Я чувствую, что должна сопротивляться, должна сказать миллион слов или даже больше, лишь бы она подняла свою ленивую жопу и сделала что-нибудь. - Я рожаю. Мне нужен врач, сейчас.

Надзирательница что-то невнятно бормочет, но ее шаги снова удаляются.

Я беспомощно стучу в дверь и из последних сил прошу не оставлять меня одну. Умоляю помочь если не мне, то хотя бы ребенку. Но все слова как будто проваливаются в пустоту, потому что за стенами моей тюрьмы больше не слышно ни звука.

Нужно поберечь силы.

Что там писали в тех книжках? Если начались схватки - нужно двигаться.

Я, придерживая ладонью поясницу, делаю пару шагов, оглядываясь в поисках опоры. Ходить вокруг стен здесь очень неудобно - они гладки, ухватиться не за что. Всплывшие в памяти маленькие полочки, которые Меркурий прибил для меня на стенах нашей квартиры, поднимают волну раскаленной боли где-то на уровне души.

Если бы я тогда ответила на его сообщение - все было бы по-другому? Если бы тогда, сидя на пляже, окруженная пафосом заботы Олега, я не думала о гордости, а подумала о любви и просто написала в ответ, что тоже хочу его увидеть - мы с Меркурием были бы сейчас где-то в другом месте? Были бы кем-то другим? Он бы не погиб, влезая в авантюру ради меня?

Я настолько накачана успокоительными, что почти не чувствую слез, пока они не начинают капать с подбородка.

Шмыгаю, подтираю нос ладонью и даю себе обещание не раскисать.

Нужно думать о маленькой жизни внутри меня, потому что она - единственное, что у меня осталось. Маленькая частичка любви, которая так и не случилась.

Вспоминаю совет надзирательницы и начинаю считать время между схватками. У меня нет ничего, даже отдаленно похожего на часы, а мысли текут вязко, словно патока, но все-равно кое-как справляюсь со счетом. Получается примерно каждых три минуты. Это еще нормально или уже критично?

Когда, наконец, лязгает дверной замок, мои схватки сокращаются до двух минут.

На пороге появляется надзирательница в сопровождении двух крепких санитаров и каталки, на которую меня укладывают как какую-то медузу. Санитарка небрежно подбирает мою свисающую руку и роняет мне на живот, потому что я сама не в силах это сделать.

— Дыши, - говорит тоном бессердечной салдафонши. - Не ты первая в этих стенах рожаешь, не помрешь.

— Главное… ребенок. С ним все будет хорошо?

Глупо задавать этот вопрос женщине, у которой на лбу написано, что она может запросто, не моргнув глазом, переступить через умирающего котенка или щенка. Но мне больше некого спрашивать, а сама я так ужасно боюсь, что готова поверить даже в то, что последние недели малыш в моем животе даже не шевелился. Как будто… если бы я видела огромный живот собственными глазами, его могли просто украсть из меня однажды ночью. Но так ведь бывает как раз перед родами? Пока меня везут по тускло освещенному коридору, и колесики каталки монотонно стучат по гранитному полу, я пытаюсь вспомнить, действительно ли слышала что-то такое или выдумала ради самоуспокоения?

— Какой у меня срок? - спрашиваю сухими губами, которые уже почти не в состоянии разлепить.

Конечно, салдафонша не отвечает и на этот вопрос.

Меня привозят в ярко-освещенную палату, и я болезненно морщусь, пытаясь спрятать лицо в плече, чтобы не ослепнуть. Здесь терпко воняет антисептиком, но я, по крайней мере, успеваю увидеть большой гинекологический стол в центре и врачей в белых халатах. Среди них, кажется, та белокурая женщина, которая уже пару раз осматривала меня на УЗИ, но я снова не уверена. После всех этих бесконечных резиновых дней без границ, таблеток, терапии у врача, задающего сводящие с ума вопросы, я больше не могу отличить реальность от своих выдумок.

Врачи о чем-то переговариваются между собой, кто-то надавливает мне на живот, кто-то разводит ноги, и я чувствую неприятное давление в промежности.

— Открытие на три сантиметра.

Мне никто ничего не объясняет, сколько бы вопросов я не задавала.

Поясницу снова простреливает, на этот раз так сильно, что я срываюсь на крик.

Кто-то придавливает мою голову обратно к креслу, фиксирует, держа меня за щеки, словно бешеное животное.

— Нужно потужиться, Вероника, - говорит белокурая доктор, хотя сейчас я почти не узнаю ее лицо. - Давай, ради ребенка. На счет три.

Я пытаюсь, но у меня не получается.

В голове такая каша.

— На три, ты меня слышишь? - Надо мной склоняется похожее на чернильную маску лицо.

Хочется кричать от ужаса, потому что прямо сейчас я готова поверить во что угодно, даже в то, что меня для ужасных опытов похитили инопланетяне.

Они говорят что-то о предлежании, но я снова почти ничего не разбираю.

— Тужься, - грубый женский голос откуда-то сзади. Наверное, та, что держит меня за руку. - Или твоего ребенка мы достанем по частям.

Я пытаюсь.

Делаю глубокий вдох, сжимаюсь, насколько хватает сил.

— Молодец - говорит белокурая доктор. У нее единственной здесь голос похож на человеческий, а не на набор электронных звуков. - Давай, еще раз, по моей команде.

Я делаю все, что мне говорят, но это настоящая пытка, которая отнимает у меня все больше и больше сил.

Чья-то тень на стене заносит надо мной шприц, но я не чувствую укола.

Через минуту потуги становятся такими стремительными, что мне кажется, будто еще немного - и у я разорвусь пополам.

— Нужно резать, - говорит кому-то врач. - Она сама не справится.

— Нет, - мотаю головой, но здоровая баба позади снова грубо вжимает мою голову в подушку кресла. - Не делайте больно моему ребенку… Не надо. Умоляю…

Металлический лязг и короткое давление внизу, после которого я выдыхаю словно в последний раз… и чувствую странное облегчение.

Я знаю, что ребенок уже не во мне.

Моргаю, чтобы фокусироваться на маленьком комочке, который держит белокурая доктор. Он весь покрыт розовой слизь, крохотный и сморщенный, и между им и мной еще тянется странная синюшная пуповина.

— Это мальчик? - не могу рассмотреть.

Она бьет его по попе, но он не издает ни звука.

— Почему… он не кричит? - Я прикусываю губу так сильно, что кровь брызжет в рот. - Что с ним? Почему он не плачет?!

Белокурая кивает, но не мне, а кому-то из тех «невидимок», которые все это время послушно исполняли ее приказы - делали мне уколы, держали мои ноги, надавливали мне на живот. Я пытаюсь вырваться, но чем больше барахтаюсь, тем сильнее тону. Поверхность подо мной становится густой, как пластилин, и с каждым новым движением я все глубже в ней вязну.

Мой ребенок не кричит. Он лежит на обернутой в силиконовую перчатку руке и выглядит таким… не живым.

— Почему он не плачет? - едва ворочаю языком. - Дайте его… мне…

Стоящая за мной санитарка надавливает ладонью мне на грудь, пока другая набирает из ампулы белую жидкость в шприц. Мою руку крепко держат, пока она нащупывает и пробивает иглой вену.

«Белая» снова шлепает малыша, но он не издает ни звука.

— Дайте его… мне… - Мой язык как будто раскисает во рту. - Умоляю… дайте его… мне… прошу…

Перед глазами все плывет.

Что они мне вкололи? Жидкую смерть? Хорошо, если так - я не хочу жить, если моего малыша не будет рядом. Не хочу. Господи, ты не можешь быть таким жестоким.

В ушах появляется навязчивый писк, как после громкого взрыва, которым перебило барабанные перепонки. Ужасно хочется закрыть глаза и закончить все это, но я до последнего не свожу взгляда с ребенка. Он должен закричать. Он должен быть таким же сильным, как его отец.

Моя маленькая планетка с черным пушком волосиков на голове.

«Закричи, пожалуйста», - мысленно упрашиваю я, потому что больше не в состоянии проронить ни звука.

Мой маленький Марс.

Я почему-то уверена, что это мальчик.

Кто-то из них говорит про реанимацию и о том, что она для меня я понимаю по тому, что меня снова куда-то везут, но где-то между встревоженными голосами, шорохами и лязгом инструментов у меня уже не хватает силы на вдох.