Глава 5

— Добрый вечер, это воспитатель из детского сада. Не могу дозвониться до Есении Павловны, вы за Настей придете? Она одна сидит, ждет маму.

Первым порывом Матвея было выругаться в трубку или задать какой-нибудь глупый вопрос типа: “Разве она ее не забрала?”, но он знал, что в этой ситуации лучше соврать, чем в скором времени обнаружить на пороге квартиры службу опеки.

— Вы извините, пожалуйста, у мамы работа, и она меня попросила, а я забыл, — он зажмурился, борясь со стыдом. — Я скоро буду!

Матвей отключился прежде, чем воспитательница успела высказать ему свое фи. Перехватил гитару поудобнее и припустил по улице к ближайшей остановке, в уме подсчитывая время на самый короткий маршрут.

Он явился в сад через пятнадцать минут, и воспитательница, конечно, не смогла удержаться от комментария:

— Больше так не задерживайтесь, пожалуйста. Я тоже человек, и у детского сада есть часы работы. А еще инструкция: если до родителей ребенка не получается дозвониться, я обязана вызвать полицию и органы опеки.

— Я понимаю, извините. Такое больше не повториться, я буду внимательнее.

Матвей улыбнулся так обезоруживающе, как только мог, и подхватил Аську на руки, чтобы как можно скорее сбежать из-под недовольного взгляда Таисии Егоровны.

— Она у тебя не воспитательница, детсадомучительница какая-то, — прошептал он сестре на ухо, и она рассмеялась, потому что узнала шутку из любимого мультика про Карлсона.

Обвила мягкими ручонками шею и начала щекотать. Матвею щекотно не было, но он подыграл, изобразив конвульсии. Аська довольно рассмеялась и потребовала опустить ее на землю, чтобы по пути собрать полные ладошки одуванчиков.

Дома было тихо и темно. Только в зале, где мама писала свои картины, горел свет. Матвей разулся, отправил сестру мыть руки и заглянул за закрытые двери.

Есения стояла у окна, уткнувшись лбом в подоконник. Вокруг на полу валялись кисти и баночки с краской, отчего присущий мастерской беспорядок показался ему совсем уже невообразимым.

— Мам, ты про Аську забыла, — тихо сказал Матвей. — Опять.

Есения выпрямилась, убрала прилипшие к щекам пряди и вздохнула.

— Прости, я просто не смогла.

Из ее глаз полились слезы, и Матвей стиснул зубы. Вариантов дальнейшего развития событий было несколько: подойти и утешить маму; молча выйти и заняться домашними делами, например, покормить сестру и поесть самому; и третье, его самое нелюбимое — наорать на Есению и поругаться.

Матвей прикрыл за собой дверь и пошел на кухню, где его смышленая сестра уже вовсю изучала содержимое холодильника. С тех денег, что он заработал, играя в парке, получилось купить ее любимый йогурт с цветными шариками, немного сосисок, молоко и хлеб.

По акции еще были консервы, и Матвей долго колебался между горошком, который любил сам, и кукурузой, которую обожала Аська.

— Кукуя!

Сестра ткнула пальцем в жестяную банку, и Матвей строго сказал.

— Сначала ужин.

Он сварил завалявшиеся под раковиной картофель, истолок в пюре и, присыпав сверху консервированной кукурузой, подал Аське. Сосиски она не ела, поэтому он сделал себе бутерброд и крепкий чай.

Мама к столу так и не вышла, и Матвею пришлось самому укладывать сестру спать. Книжку читать отказался наотрез, но сказку рассказал, так что она уснула быстро, закинув на него маленькие теплые ножки.

Подождав, пока дыхание Аськи выровняется, Матвей встал и, принимая неизбежное, вернулся в зал. Картина, которой пару дней назад Есения так гордилось, стояла на полу незаконченная, а мольберт посреди комнаты теперь занимало другое полотно.

— Мам, если ты еще раз забудешь про Аську, они вызовут людей из опеки. И заберут ее.

Про то, что его как несовершеннолетнего тоже, скорее всего, заберут, думать не хотелось.

— Я ужасная мать, прости, — Есения вздохнула и протянула к Матвею руку.

Он подошел ближе, и она перехватила его ладонь.

— Зато художница хорошая, да?

Матвей кивнул, и Есения фыркнула, отпуская его руку.

— Бездарная во всем.

Она встала, растерла лицо руками и отошла от картины на несколько шагов.

— Все не то… — растерянно проговорила Есения, а потом посмотрела на него.

— Сыграй, а?

Матвей поджал губы.

— Аська уже спит.

— А ты тихо-тихо сыграй, переливами. Сыграй, как играл он. Ну, пожалуйста, сынок… мне это очень нужно, — мама впилась пальцами в волосы и закрыла глаза. — Я хочу снова видеть… чтобы закончить, мне нужно снова начать видеть. Ну, пожалуйста…

Матвей не стал спорить. Вернулся в комнату за гитарой и сел перед Есенией на стул. Примостил инструмент на бедре и прижал струны пальцами. Лицо ее засветилось.

— Прикрой дверь, пожалуйста, — попросил Матвей, и она сделала, как просил.

Потом подошла к холсту, взяла в руки кисть и, закрыв глаза, запрокинула голову назад, вся превратившись в слух. Матвей взял первый аккорд. Мягкий, еле слышный.

Есения повела плечами, словно стряхивая накопившееся в них напряжение и, все так же не открывая глаз, повела руками. Матвей снова тронул струны, извлекая на волю следующий аккорд, и потом его пальцы двинулись вперед короткими щиплющими движениями, выдавая мягкую, грустную мелодию.

Есения замерла, ее лицо расплылось в улыбке. Затем она обмакнула кисть в краску и принялась рисовать.

Сколько раз Матвей видел отца и маму вместе вот так, его с гитарой в руках, а ее с кистью и палитрой? Когда Ян играл, Есения танцевала у холста. Иногда смеялась, иногда плакала, но всегда после таких совместных вечеров из-под ее руки выходили фантастически красивые полотна.

И сейчас Матвей воспроизводил по памяти любимую мелодию отца, про которую мама говорила, что только от нее ноты в голове расцветали яркими красками. До всегда была оранжевой, ми — серой, а ля бемоль розовой, с блестками.

Музыкально-цветовая синестезия или простыми словами — цветной слух был особенностью Есении. Она видела цвета там, где другие слышали только разрозненные звуки, и, когда Ян садился играть для нее, рисовала без устали ночи напролет.

Есения любила музыку через живопись, а Ян через музыку любил ее. По-крайней мере, Матвею очень хотелось в это верить.

Он сам не заметил, как с мягкой и нежной мелодии ушел в более глубокую импровизацию и, наблюдая за мамой, которая теперь, казалось, вовсе не слушала его, а рисовала, полагаясь только на свое чутье, испытывал странную грусть.

Матвей поиграл еще немного, пока пальцы не устали, а потом перестал, но Есения даже ухом не повела. И Матвей понял, что лучшее, что он может сделать сейчас — это оставить ее одну.

Он поднялся и бесшумно вышел в коридор, притворив за собой дверь. Прокрался в комнату и, убедившись, что Аська все еще крепко спит, поставил гитару к стене и включил лампу над столом.

Сел, осторожно выдвинул ящик и достал нотную тетрадь. Пролистал до первой пустой страницы и взял в руки карандаш. Обычно мелодии приходили к нему сами, даже стараться не нужно — только успевай записывать, но сегодня импровизация не шла, и вместо нее в голове заезженной пластинкой играла заунывная и глубокая партия скрипки, которую он услышал, переступив порог актового зала.

Матвей, напевая ее себе под нос, быстро набросал скелет композиции. Он не был уверен, что сделал все правильно. Перед смертью отец успел обучить его только основам, но условные обозначения, которые Матвей придумал сам для указания на тон и другие важные нюансы, работали, хотя профессиональному музыканту они могли показаться абракадаброй.

Покончив с переписыванием мелодии для скрипки, Матвей убрал нотную тетрадь обратно в стол и достал другую. Старую, местами потрепанную и заклеенную скотчем.

Какое-то время рассматривал карандашный рисунок гитары, увитой плющом, которую нарисовал отец, и открыл на середине. У Яна был аккуратный, чистый почерк. Каждая нота — идеальный овал, словно отпечаток его души.

Гармоничное построение звуков, аккордов и ритмики. Он был профессиональным музыкантом и учил Матвея, пока рак не забрал его в самом расцвете сил. Это звучало так пошло, Матвей ненавидел, когда первое время люди сочувствовали ему, выражая соболезнования.

Он злился и лез в драку. С большими и маленьким, умными и не очень. Пока мама не попросила его сыграть для нее в первый раз. Тогда не было мольберта и красок, бардака в зале и долгов из-за прогоревшего бизнеса.

Только он, мама и крохотная совсем Аська.

Матвей играл с красными от злости глазами, потому что мама умела просить так, что отказать было невозможно. А потом рассказывала ему, что фа — это всегда синее море в отблесках закатного солнца, а диез — темная звездная ночь. И соль бемоль — это первые после зимы цветы, на лепестках которых дрожит, словно слезы, роса.

Матвей играл и впервые в жизни плакал, не пряча своих чувств, а Есения все продолжала описывать ему звуки так, как слышала их сама. Это были горько-сладкие воспоминания.

Матвей шмыгнул носом, и пролистал тетрадь в самый конец. На трех страницах с рваными потрепанными от времени краями, которые он заботливо обклеил скотчем, хранилось последнее недописанное произведение Яна.

Композиция, над продолжением которой Матвей бился весь последний год. Мелодия, что никак не хотела складываться. Стройный набор нот, на первый взгляд строгий и простой, которую он, однако никак не мог дописать.

Мелодия бесила Матвея, изводила своим совершенством и пугала одновременно. Что, если он никогда не сможет найти правильных нот? Мелькнула мысль сыграть ее маме, а потом попросить описать то, что она увидит и почувствует.

Может быть, это вдохновит его так же, как когда-то вдохновляло отца?

Но Матвей отбросил эту мысль. Последняя, самая важная мелодия Яна принадлежала только им двоим. Ни мама, ни Аська, на даже Яра, с которой он дружил с первого класса, не смогут помочь.

Да и не должны.

Матвей поиграл карандашом, напевая уже написанные ноты, и замолчал, когда они закончились. Казалось, мотив спрятался на кончике языка, и стоило только немного поднапрячься, и он сможет его извлечь. Матвей взял гитару и положил пальцы на струны, а потом вспомнил, что за спиной в маленькой кроватке спала Аська, и будить ее никак было нельзя.

Он разочарованно выдохнул и спрятал отцовскую тетрадь в стол, потом положил на место гитару и растянулся на кровати. Отец любил повторять, что всему свое время.

Может быть, для этой мелодии время еще не пришло?