Эпилог

Четыре месяца спустя.

— Черное дело о Белых снах, как его окрестили в народе, наконец-то закрыто, сообщил сегодня генеральный прокурор Алексей Никанорович Толстый, — женским голосом вещало цветное пятно с экрана телевизора. С некоторых пор именно так Пашка видел окружающих его женщин, всех, кроме одной, той самой, которая в этот момент собиралась на девичник, разбрасывая неугодные наряды по периметру соседней комнаты. — Политический деятель, меценат, миллионер, а проще говоря обычный бандит по кличке Шут, был задержан чуть более месяца назад сотрудниками таможенной службы при попытке пересечения границы с соседним городом N.

Стоит отметить поистине шутовской подход Карла Моисеевича Карабасова к собственному побегу, выраженный в бесконечной, на первый взгляд, череде дешевой клоунады. И да, здесь нет никакой ошибки, именно клоунадой зарабатывал себе на жизнь и свободу вчерашний миллионер, изображая неуклюжего рыжего Бома в цирке шапито «Молния», что, в конечном итоге, его и сгубило.

Вечером, накануне поимки, полюбившийся детям клоун Бом уговорил пятилетнего мальчика Борю украсть для него ключи от машины отца, внешне похожего на его сценический образ. Негодяй бессовестно лгал ребенку, рассказывая ему о страшно больной бабушке, якобы умолявшей Шута, а вернее клоуна, купить ей лекарства. Литр бутафорских слез сделал свое мокрое дело и, вскоре, барсетка с ключами и документами перекочевала из рук ребенка в грязные лапы Карабасова. Шут не учел одного, рыжий двойник оказался не папой, а мамой мальчика, что и выяснилось при проверке документов.

На сегодняшний день вина Карабасова доказана по более чем тридцати пунктам уголовного дела из сорока двух имеющихся, среди которых фигурировало убийство Городового и членов его семьи, являющихся фактическими хозяевами территории Белых снов и всех его пушистых обитателей.

Сразу хочу успокоить всех тех, кто переживает за жизнь и здоровье братьев наших меньших, наследство Городового попадет в самые добрые «зеленые» руки города, в чем вы сможете убедиться сами, ведь уже этим летом нас ожидает открытие обещанной ранее базы отдыха на выгодных для кроликов условиях.

А теперь о погоде. В западной части…

— Паш, ну сколько можно спрашивать? — Танька пока еще МальвИна выключила телевизор и легонько стукнула Павла пультом по плечу. — Ты либо тише делай, либо уши свои деревянные почисть.

— Прости, Танюш, задумался.

— Задумался он… Мне брюки Анюткины нужны, помнишь эти, которые она Артемону на Свидание одалживала?

— А разве он не изъял их в качестве трофея? — Ухмыльнулся Бурый.

— У Аньки изымешь. Она их уже на следующий день вернула свое добро на историческую родину, пообещав родственничку все муки ада в одном флаконе, если вдруг он посадил на них пятно от пирожков. Но, слава богу, обошлось. Чего ржешь то?

— Да так, вспомнил нашу красавицу.

Пашка и впрямь во время просмотра новостей ударился в воспоминания. Каким чудом ему вообще удалось вырваться? И что бы он делал, если бы Танька не выскочила из кухни с горячей сковородой в руках именно в тот момент, когда Глеб пытался технично умыть руки? Когда Пашка бежал по пыльному бетонному коридору, прижимая к груди желанную добычу, он об этом не задумывался. Да что там, он вообще ни о чем не задумывался, ибо в голове торжествующе барабанил марш Мендельсона, наполняя сердце и почки радостью такого объема, который просто нереально удержать в себе. Пашке хотелось кричать и прыгать, но, ввиду его все еще шаткого положения, можно было только бежать и улыбаться.

Коридор, тускло освещенный диодной лентой прикинувшейся плинтусом, заканчиваться, кажется, не планировал. Свадебный марш сменился глухими ударами в висках и весьма ощутимыми в грудную клетку. Прав был Глеб, не стоило ему пренебрегать физподготовкой.

Эхо, многократно отражающее тяжелые, но все еще весьма быстрые шаги Бурого, многократно их повторяло, пробуждая в мозгу единственную отчетливую мысль — а если погоня… И хотя думать о происходящем в таком ключе в корне не хотелось, воображение услужливо рисовало самые разнообразные вариации развития событий, параллельно меняя свадебный марш на несколько иной.

В общем, процесс саморазрушения был запущен. Еще и свет становился все тусклее и тусклее… Хорошо еще это была что диодная лента, а не факелы, иначе уставшее и порядком напуганное сознание Пашки быстро бы подкинуло хозяину картинки удушения в безвоздушном пространстве.

Если верить ощущениям, то следующие полтора километра Пашка преодолел в полной темноте, в очередной раз и мысленно, и вслух проклиная себя за рассеянность и забытый мобильник, а параллельно мечтая плюнуть на все и просто присесть, подперев спиной бетонную стену, и всматриваться в невидимый горизонт, на котором вдруг образовалась тонкая вертикальная полоска света.

— Медик!

— Ну вот и до галлюцинаций добегался. — Тяжело выдохнул Пашка, практически складываясь пополам от боли под ребрами. — Уже шефский голос мерещится. Может пить бросить?

— Я тте брошу, еж недорезанный! Нам еще на твой мальчишник пить, не забыл?

— Нее. — Довольная улыбка озарила Пашкину физиономию, когда полоска света становясь все шире и шире до слез резанула глаза. — Только мне еще невеста окончательного согласия не дала.

— Твоя невеста сейчас мне чуть не дала! По башке сковородкой с горячим маслом. Так что давай, шевели втулками, и успокой уже свою мегеру!

На выходе, весьма искусно замаскированном под горную породу, Пашку встречали трое: Глеб, находящийся в странном расположении духа и более всего напоминавший алкаша со стажем, твердо знающего где припрятана заначка, Эн, она же Артем под толстым слоем штукатурки, и она… Самая красивая девушка в мире. Его любимая девочка с голубыми волосами. Чертовски разъяренная маленькая фурия с остывшей, (хвала богам), чугунной сковородкой.

— Павел, — прошипела она сквозь сжатые зубы, — еще раз ты ввяжешься в какую-нибудь авантюру, я тебя…

— Ты лучше вспомни, где ее брюки, а то ведь такой план срывается!

— Что за план?

Подойдя к столу Пашка демонстративно снял со стены картину с нарисованным очагом и защелкал кнопками на своем новом приобретении — вместительном сейфе, где с некоторых пор хранил свои маленькие секреты.

— Ну… — Замялась Танька.

— Не нукай, выкладывай, а то ведь не видать тебе штанов Артемона как своих ушей.

— В общем… Ты же знаешь, что Глеб ее до сих пор ищет?

— Свою «велоокую нимфу» Да этого только дурак не знает, он ее даже в розыск подавал, через свои связи.

— Ну так вот, у вас тут…

— У нас. — Автоматически поправил Пашка.

— Вот я и говорю, у нас тут Глеб с ума сходит по своей красавице, а у нас там, в писе, Анька по Глебу сохнет. Представляешь, она на него, оказывается, уже год назад глаз положила, даже следить за ним пыталась, информацию собирала, случайную встречу планировала. И главное, нам — ни слова! Обидно. Но мы с девчонками…

— Решили сделать из нее Артемона. — Пашка скептически улыбнулся.

— Ну, конечно она на Артема мало похожа, но ведь согласись, без моей ландшафтной правки, его физиономия тоже далека от роковой красавицы.

— Вот тут согласен. Роковая красавица у нас в городе одна, и Артемону с его черными лапами до нее далеко, потому что моя. Лови свои брюки. И с тебя поцелуй.

— Хоть три! Но потом, сейчас у меня губы накрашены.

Поймав на лету зеленое в маках недоразумение и послав пока еще жениху воздушный поцелуй, Танька упорхнула обратно в комнату, оставив Пашку наедине со своим еще одним сокровищем, о котором не знала даже она. Дневник Татьяны Мальвиной с его, Пашкиным, портретом, неизвестно каким образом оказавшийся в той самой стопке документов на Белые сны.

В очередной раз взглянув на себя в чудесные школьные годы, Пашка захлопнул сейф, повесил картину на свое законное место, и вернулся на свое насиженное, поближе к пульту от телевизора. Настроение было странным. И почему-то мысли все время возвращались в те, теперь уже далекие, события.

— Тань, а тебе не кажется, что все у нас как-то легко получилось?

— Ты о чем? — Крикнула она из комнаты.

— Ну смотри сама: документы мы нашли, переоформили, право наследования подтвердили, Карабаса посадили, а я и Глеб остались вне подозрений только из-за того, что, незадолго до событий в усадьбе Шута, нас видела моя соседка?

— Паш, я тебя не понимаю, ты что, не рад что вас не посадили вместе с Карабасом?

— Да нет, просто странно все это, как будто нам кто-то помогал… Вернее не так, как будто бы были пешками в чужой игре…

— Послушай, Бурый, а тебе не кажется, что ты становишься похожим на параноика?

Татьяна выпорхнула из комнаты, на ходу запихивая в сумку непонятный сверток из старой вощеной бумаги.

— Нет, а должно?

— Должно. Ты видишь заговор там, где его быть не может. Ну подумай сам, кто мог предвидеть твое появление в городе и твои алкоизобретения?

— Аргумент.

— И я тебе таких еще массу приведу, так что не накручивай себя, и не забывай что с мальчишника вы с Глебом должны выдвинуться пешком и не позднее полуночи. Понял?

— Так точно, моя фея крестная! Разрешите поцеловать?

— Целуй уже. Но, чур, не увлекаться!

— С этим потерплю до завтра.

Поцелуй и впрямь был быстрый и малоинтересный, как у школьников, плюс ко всему этому еще и прервался на самом интересном места из-за назойливого звонка Таниных подруг.

— Алло, да, уже бегу. Ой!

Странный сверток выпал из сумки практически в руки Пашке, расшевелив врожденное любопытство.

— И где ты только этот раритет берешь. Кстати, а что в нем?

— Кукла. Старый пупс еще советских времен, их Никифоровна коллекционирует. Вот этот, кстати, заграничного производства, у него руки и ноги двигаются. Ну чего ты опять ржешь?

«Старая кукла, коллекционирует себе подобных», вспомнил Бурый характеристику выданную Жориком. Так вот откуда ветер дует! Вот почему все оказалось так просто!

Ай да Никифоровна! Ай да молодец!

— Ничего, Танюш, просто передавай привет этой старой черепахе и огромное от меня спасибо.