Эпилог

АНАТОЛИЙ

— От тебя пахнет чужими духами, — вместо «Добрый вечер, любимый» приветствует меня дома Любушка.

На седьмом месяце беременности она стала ревнива, раздражительна и самую чуточку нервозна. Она — точно прям самую чуточку, а вот мои нервы поистрепались ну очень сильно. И всё потому, что ведьма, лишённая силы и фамильяра, не становится бывшей ведьмой. Не-е-е. Она остаётся самой настоящей ведьмой! Просто без магической силы, зато с чайной ложечкой и напильником, которыми клепает мне мозг.

Батя на это только посмеивается, говорит, что ему сильнее доставалось. Фео на его слова только фыркает и утверждает, что доставалось именно ему, пока отец пропадал на работе в СМАКе. Мама так вообще не верит, отмахивается от моих попыток пожаловаться и помогать мне совсем не собирается.

Хотя, если подумать, я ни за что бы в жизни не отказался от своей теперешней жизни. Вот от анестезиолога отказался бы с радостью, а от Любушки — нет!

— Это не чужие духи, — вздыхаю я с прискорбием. — Это мне Смерть присоветовала тебе купить подарок. Как-никак сколько-то там дней нашей совместной жизни.

Люба сцепляет ладошки на большом животе и делает очень сосредоточенное лицо, считает, видимо. Но в математике она несильна, в беременность стала забывчива. И вообще, мне лично непонятно, с какого дня считать совместную жизнь? Со дня встречи? Первого секса? Или от ЗАГСа отсчитывать?

— А она откуда знает? — подозрительно прищуривается моя Конфеточка, забив на подсчёты.

— Не спрашивал. Она по-быстренькому заскакивала. Отчиталась, что в хосписе всё спокойно. Свободных мест нет и пока не предвидится. Все твои у неё на контроле. Ну и обрадовала про юбилей.

Ещё от Бори привет передала. Про него я Любушке не говорю, она очень близко восприняла смерть Клавдии и теперь при любом упоминании моего друга клянёт его последними словами. Хотя о покойных либо хорошо, либо никак. Но ведьма, что с неё взять?

— Так, а где духи?

Уверен, что про дела в хосписе Любушке уже доложили. Она хоть и ушла в декрет, а руку на пульсе держит. Переживает страшно, если кто-то из её подопечных уходит, но тут же активно принимается устраивать жизнь родителей, психологом подрабатывает.

— Духи…

С ужасом вспоминаю этот женский рай. Воняет, со всех сторон меня обступили консультанты, тычут в нос попеременно то бумажными полосочками, то банками с кофейными зернами. А потом на меня ещё и посетительницы накинулись. «Мужчина, а как вам этот запах?», «А этот, как думаете, понравится мужчине?».

Боги, вкуснее всего пахнет любимая женщина после секса. Или любимая беременная женщина. Вон Любушка с начала беременности пахнет миндалём и вербеной. Это не я такой умный и запахи хорошо распознаю, это мама мне подсказала. И сразу стало ясно, что мечтать о немагических детях бессмысленно. Мечты о дочке тоже обломились на втором УЗИ. А я был прозван бракоделом, и Фео со мной не общался аж два дня. На третий перезвонил и заявил, что со второго раза точно получится девочка, если я её делать буду в валенках, а под подушку положу ком мокрой шерсти барана, стриженного на растущую луну. И боюсь, что стараться мне придётся и в валенках, и на растущую луну, пока не получится девочка. Только бы контролировать не заявился. А то Фео может.

— Духи я не купил. Так и не определился с запахом. Зато купил смотри что, — вытаскиваю из-за спины раскраску-антистресс с образом смерти в балахоне с косой на обложке и самый большой набор акварельных маркеров, который только нашёл в магазине. — Тебе понравится.

— О да, — Люба кровожадно улыбается и выхватывает у меня разукрашку из рук. — Спасибо.

Полчаса хорошего настроения нам обеспечено.

— Василиса Анатольевна сегодня забегала. Принесла шарлотку и котлеты от Феофана. Клим Анатольевич просил тебя перезвонить, ты им нужен страшно, а трубку не берёшь.

Мою руки и топаю на кухню, пока Люба рассказывает мне последние новости.

— И правильно, что не беру. Операции у меня. И дети. Это важнее домовых и полтергейстов.

— Ну не скажи. Для Клима Анатольевича домовые почти как дети. Если кто-то попал в беду, он должен помочь. Тем более когда у него начальник Хворь.

Мы с Любой так и остались за штатом СМАКа. Любушка по причине своего бессилия, я — потому что в гробу видал всю эту хрень. Я хирург, и моё дело детей спасать, а не сфинксов ублажать. Спасибо им и за то, что по поводу моих детей предсказаний не выдали. Хоть в этом Город сдержал обещание и дал мне спокойно жить.

Дизверко с тётей Алёной укатили на Кубу. Русалка, лишившись сил, стала постепенно стареть. А вместе с ней и дракон. На Кубе им понравилось, пьют ром, загорают и отплясывают сальсу в своё удовольствие. Шлют видео родителям и зовут их в гости.

СМАК при Хворе стал больше похож на военную организацию, всё четко и по уставу, но вроде работает исправно. Только Видящих им катастрофически не хватает. Давид Хворь, каким бы занудой ни был, работать, как дракон, без выходных и праздников не умеет. И у него, оказывается, семья есть, дети там, внуки. Поэтому стабильно раз в месяц нас с Любушкой пытаются рекрутировать в СМАКообязанные, а мы стойко отбиваемся.

Так что приходится СМАКу сотрудничать с Ковеном. Ведьмы, конечно, недовольны, но Ковен неполный. Они всё ждут явление ведьм Ненависти и Любви. Пока у них глухо, как в морге.

Поэтому они, скрепя сердце, согласились на сотрудничество со СМАКом. Хотя как с ними иметь дела-то? Где сядешь, там и слезешь. Но Хворь как-то справляется. Святослав вон вообще к ведьме Земли пристроился. Свадьбу скоро сыграют. Колоритная вышла парочка: витязь и готка. Но даже дочь Цветолины приняла их отношения и нормально с ним общается. Да и в целом девчонки хорошие оказались, со своими приколами, но кто без них?

— Так гораздо лучше, — заявляет Любушка и демонстрирует мне раскрашенную в розовый цвет картинку смерти. Косу Люба сделала золотой, а по подолу балахона вывела зелёные цветочки.

— Несомненно, — я чуть супом не подавился, хотя давно уже научился ничему не удивляться. — Каблуки ей добавь.

— Прекрасная идея! — Любушка принимается с усердием дорисовывать золотые шпильки. — А мне сегодня снился Пир, — Люба с грустью вздыхает.

— Стихи матерные читал?

— Нет. Сказал, что соскучился, — она откладывает маркеры и подпирает щёку ладошкой.

— А я-то как по нему соскучился!

— Правда? Очень? Тут просто в хоспис Клошару подкинули маленького лешачка. Давай себе возьмём?

Только этого нам и не хватало!

Заглядываю в спальню, а там в кадке берёзка молодая трясётся.

— Люба!

* * *

ЛЮБОВЬ

Вот всю жизнь я мечтала о большой и чистой любви. Вот так, чтобы напитаться ей вдоволь и нести людям светлое, доброе, вечное. Изумрудное с привкусом клубники. Господи-и-и, почему я пытаюсь описать любовь, а получаются средства контрацепции⁈

Но я ни о чём не жалею, мне нравится моя работа. Я люблю детей не меньше, чем Толик.

— Мама, я не буду с ним сидеть! — Клим бьёт ногой брата по коленке и отворачивается. Со всех сторон на нас шипят зрители.

Ну вот, балет ещё не начался, а мы уже в центре внимания.

Толик щёлкает сына по носу и пересаживается между близнецами.

Клим с Колькой выглядят одинаково, различить их можно только по цвету рубашек. Специально чёрную и белую взяла. Каштановые, чуть вьющиеся волосы, пронзительные серые глаза и упрямый подбородок. Оба — в породу Котёночкиных.

Но они совершенно разные по характеру.

Один весёлый и добродушный, второй угрюмый и серьёзный.

И так же, как отец, они не любят театр. А я имела неосторожность привести их в зал Мариинки.

— Кто орать будет, без планшета на неделю останется, — бросает Толя, и распахнувший рот Коля замирает, думает и машет на брата рукой. Мол, пусть выпендривается.

Я поправляю упругий пучок на голове, пальцы замирают, касаясь серёжек с капелькой изумрудов. Это Толик на десятилетие свадьбы подарил. Ах да, я тоже Котёночкина. Тут мы с Василисой Анатольевной много слёз пролили. Ей-то муж разрешил оставить фамилию, а мой — заупрямился. Ещё и обиделся. Три дня извинялась, все коленки стёрла.

Наша жизнь всё ещё очень непроста. Но тем не менее мы наслаждаемся каждой секундой покоя. Ведь никогда не знаешь, с какой стороны громыхнёт.

Только бы спектакль досмотреть.

— Мам, я хочу пить, — вздыхает Коля, не обращая внимания, что занавес уже поднялся и начался балет «Щелкунчик».

— Не облейся, — протягиваю подготовленную бутылку. Ещё у меня с собой конфеты, орешки и чупа-чупсы. Но последние на крайний случай, они детей затыкают минут на десять.

И с чего я решила, что семь лет — приемлемый возраст для посещения балета? Может быть, потому что это детская постановка?

Периодически касаюсь мальчиков. Считываю их эмоции и по возможности гашу негодование.

Нет, не магией, а просто словами и объятиями. Я научилась чувствовать переживания людей и сглаживать их. Я проктитчески никогд не ссорюсь с собеседниками, ведь достаточно согласиться с их точкой зрения и предложить альтернативу, и все конфликты исходят в ноль.

Толик говорит, что из меня получится отличный психолог. Но я нашла себя в помощи детям.С ними легче, чем со взрослыми. Одна улыбка, одно объятие, одно доброе слова — и мир для них становится ярче.

И во мне пропал страх прикосновений. Даже перчатки редко ношу. Наоборот, с удовольствием тискаю детей.

— Мне тоже не нравится, — бурчит сын. Он на всё так реагирует. Но разговаривает он не со мной.

Поморщилась.

— Толя, тут привидение! — перегибаюсь через Колю и дёргаю мужа за рукав.

— Ну и ладно, оно доброе, — пожимает муж плечами.

Я закатываю глаза.

— Да с чего ты взял? Надо сообщить в…

— Тс-с-с-с-с-с-с… — глушат меня шипением.

Я умолкаю, но выразительно моргаю глазами. Прямо вымаргиваю, что тут без СМАКа не обойтись.

— Это Феликс Ксеша Матильдовна, — представляет Коля.

Из-за его спины выглядывает бледная женщина с чёрными, уложенным в сложную причёску волосами.

— Я Матильда!!! — вскрикивает призрак, видно, что она не первый раз поправляет Колю. А у того в глазах мелькают бесенята.

Видеть духов мне позволяет кровь ведьм, это не магия в чистом её виде. Это отголосок былой силы. Не очень приятный, но когда живешь в доме с двумя малолетними магами — просто необходимый.

— Коля, к почившим надо относиться уважительно, — важно говорит Толик. — Мадам Кшесинская тут уже лет пятьдесят обитает. Всё знает о театре.

— Отвратительная постановка! — вещает между тем дух. — Актёры неповоротливые, музыканты сонные, дирижёр уснул.

— Да-а-а-а, лучше бы в кино сходили, — тянет Клим и добавляет: — Там-то хотя бы люди с талантом выступают.

Призрак ведётся на провокацию, подлетает над залом, касаясь юбками близ сидящих, и возмущается:

— Да что вы понимаете в искусстве! Театр — вот настоящее искусство! А ваше кино — ерунда! Ты попробуй сыграй вживую перед людьми, а не на пленку!

— Театр умирает как ниша. По статистике только десять процентов людей продолжают ходить на спектакли.

Клим важно кивает, я пытаюсь вспомнить, где мой семилетний ребенок выцепил эту фразу, а Толик громко смеётся:

— И все обитают в Питере! У нас театров полно!

— Молодые люди, замолчите! — шипят на нас уже зрители, не замечая, как дух балерины гневно сверкает на моих детей глазищами.

— Маленький ты ещё о театрах рассуждать!

— Ну ладно, — кивает Коля и наколдовывает ушки и хвостик призраку.

Кшесинская бесится.

— В Городе и так стало просто невозможно жить! Дракон улетел, а Видящие совсем обнаглели! Я буду жаловаться!!!

— Коля, быстро вернул как было! Нельзя так делать в общественных местах! — Толик отвешивает сыну подзатыльник, тот кивает, и облик Кшесинской меняется на обезьяну.

Такую рыжую, с большим животом и выдвинутой вперёд челюстью, а так как она ещё и прозрачная — с лысиной пожилого мужчины в животе. Мужчина сидит на ряд ближе к сцене, и его голова как раз утопает в теле призрака.

— Это что? — вопрошает призрак тонким голосом, голосовые связки обезьяны не приспособлены для человеческой речи.

— Я в энциклопедии прочитал, что люди от обезьян произошли. Вот как было раньше!

— Уважаемая, успокойте детей или выйдите, будьте любезны, немедленно! — поворачивается ко мне лысина, пока Коля слишком громко смеётся.

— Прекратили сейчас же! — прикрикивает Толик на детей, а я прикрываю Коленьку рукой.

Он не виноват, что Кшесинская такая нервная. Он просто пошутил, а она распсиховалась на весь зал.

— Да я вас порву, развею по ветру! Думаете, вам ничего призрак не сделает⁈ — дух подлетает к потолку и раскачивает люстру.

Огромную театральную люстру. В ней три яруса стеклянных бус, задорно звякающих при каждом столкновении с духом.

— Ребята, на выход! — командую своим.

Дети с радостью вскакивают. Мы извиняемся и проходим к выходу из зала. Дети веселятся, зрители задирают головы и ругаются на ветер.

Уже в дверях Клим щёлкает пальцами, и призрака окутывает белое марево.

— Ты это как? — хмурится Толик, набирая СМАК. — Свят, тут дело как раз для тебя. Баба какая-то склочная, тебе понравится.

— Опять твои что-то натворили? Помогли бы лучше!

— Мы и так немного помогли. — Видящих в СМАКе катастрофически не хватает, но Толик на уговоры не ведётся и ни за что там работать не будет. Я же тоже перенасытилась магией.

И если бы не дети, мы бы ни за что с призраком разговаривать не стали.

— Я вас из-под земли достану, жертвы капитализма проклятые! — разрывается под потолком призрак.

Женщина в проходе просит нас немедленно выйти.

Коля улыбается и тихонечко на неё дует. От этого движения юбка на женщине задирается. Она визжит, а Коленька поворачивается в сторону сцены. И юбки взлетают вверх уже у всех поголовно фей Драже. Зал дружно ахает и аплодирует.

— Конфеточка, не нервничай, тебе нельзя в твоём положении! — Толик целует меня в лоб и выводит из театра. Мы ждём Святослава и едим мороженное.

Я кладу руки на живот и улыбаюсь. Наконец-то у нас родится девочка. Как и мечтала Верховная, но она не станет ведьмой.

Иногда мне не хватает Ковена, но я звоню сестре и прошу у неё совета по поводу детей.

Иногда мне, конечно, не хватает Пира, но мы уже завели муравьёв и кролика.

Иногда мне не хватает изумрудного сияния, но тогда я целую Толика, и понимаю, что настоящую любовь не обязательно видеть, её можно чувствовать.

Мы отказались от магии ради друг друга, а наши дети — живое воплощение волшебства. Осталось только правильно воспитать это «волшебство», чтобы Город не разнесло ненароком.