Глава 16

Глава 16

— Ты тогда, в баре, три года назад... — начинает он, и голос его срывается, будто ему трудно говорить об этом, будто каждое слово дается с болью. — Ты сказала, что уходишь из спорта. Я думал, это просто слова, просто способ отгородиться и сделать больно. А ты правда ушла на пике своей популярности. Непобежденная. Почему?

— Устала, — отвечаю я, и это чистая правда, хотя и не вся.

— От чего? — он наклоняет голову, всматривается в мое лицо, будто ищет там ответы на все вопросы сразу.

— От всего. — Я пожимаю плечами и этот жест выходит каким-то жалким и крайне беспомощным. — От тенниса, перелетов и вечной гонки. От одиночества и нехватки времени.

— От меня? — В его голосе столько боли, столько незащищенности, столько страха, что у меня сердце сжимается в тугой комок.

Я поднимаю глаза. Он стоит так близко, что я вижу каждую морщинку вокруг его глаз, каждую ниточку седины в волосах на висках, каждую крапинку в радужке.

— От тебя нет, — шепчу я, и голос мой дрожит, срывается и окончательно предает меня. — От того, что ты был там, где я не могла тебя достать.

Он делает шаг и еще один. Теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. Я чувствую его дыхание на своей щеке, чувствую, как поднимается и опускается его грудь, как бьется его сердце или это мое бьется так громко, что заглушает все звуки мира.

— А сейчас? — спрашивает он, и голос его звучит хрипло, низко, вибрирующе. — Сейчас я далеко?

— Рядом, — отвечаю я, и это слово вырывается помимо воли, как признание и капитуляция, как конец нашей с ним войны.

— И что ты чувствуешь? — Он смотрит в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. Он просто не дает мне сбежать от его взгляда.

Я медленно поднимаю руку, будто во сне, мне кажется, что я не управляю своим телом, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по колючей щетине, по губам, сухим, горячим, чуть приоткрытым. Он замирает и перестает дышать. Только томно смотрит, не отрывая своего взгляда.

— Я чувствую то, что чувствовала тогда, — говорю тихо, и слова эти ложатся между нами, как обещание надежды на дальнейшие действия. — В Нью-Йорке. Три года назад.

— Что именно? — спрашивает он и в голосе его столько мольбы, столько отчаяния, столько любви, что у меня слезы наворачиваются на глаза.

— Что схожу с ума. — Я глажу его губы подушечками пальцев и они дрожат под моим прикосновением. — Что не могу без тебя. Три года пыталась забыть и все зря. Ты единственный, о ком я думала все это время. Каждую ночь, день и каждую минуту.

Он шумно выдыхает, будто боялся, что я скажу другое, будто три года ждал именно этих слов и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

— Ксения... — начинает он, но я зажимаю ему рот ладонью, останавливая.

— Подожди. — Я смотрю в его глаза, такие близкие, такие родные и такие любимые. — Дай скажу. Я не знаю, что будет завтра и понятия не имею, что будет через час. Я только знаю, что сейчас, в эту минуту, я хочу тебя. Очень. Так, что внутри все горит. Так, что дышать больно. И если ты сейчас уйдешь, я не переживу. Правда, Рауль. Не переживу.

Он убирает мою руку, бережно, осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла. Смотрит в глаза долго-долго, так, что время останавливается, исчезает и будто бы перестает существовать для нас обоих.

— Я никуда не уйду, — говорит он хрипло, и голос его звучит твердо, как клятва, как присяга и обещание на всю жизнь. — Никогда больше, слышишь? Никогда.

И целует меня.

Это не тот поцелуй, что был тогда в коридоре отеля, три года назад — нежный, осторожный, вопросительный, будто он боялся меня спугнуть. Это другое. Голодное, жадное, кажется злое даже. В нем три года разлуки, боли и вопросов без ответов, три года ночей, когда он не спал и думал обо мне, как и я о нем. Все это в одном поцелуе — долгом, глубоком, выматывающем.

Я отвечаю так же жадно и отчаянно. Вцепляюсь в его рубашку, тяну на себя, хочу чувствовать его кожу,тепло, его всего без остатка и одежды, без каких-либо барьеров. Хочу, чтобы он заполнил эту пустоту внутри, которая три года выедала меня изнутри.

Он легко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, будто не существует ни моих тридцати лет, ни моих травм, ни моей тяжелой правды и несет на кровать, через номер, мимо столика с вином, разбросанных вещей, мимо всего мира. Опускает на белоснежное белье, нависает сверху, опираясь на локти и смотрит. Глаза темные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, дыхание сбитое, тяжелое, грудь вздымается.

— Ты красивая, — говорит он, и голос его звучит низко, вибрирующе, обволакивающе. — Самая красивая на свете. Всегда была. Даже сейчас, без косметики, с мокрыми волосами и в этом дурацком халате. Особенно сейчас.

— Не говори ничего, — шепчу я, притягивая его за шею, зарываясь пальцами в его волосы — жесткие, густые, пахнущие ветром и свободой. — Просто будь со мной. Просто не отпускай, просто... будь.

Он кивает и целует снова. Шею, ключицу, плечо, туда, где халат расползается сам, открывая кожу, соскучившуюся по прикосновениям. Он не оставляет ни единого клочка кожи, где не целует мое тело. Халат сползает, я даже не замечаю когда, не помню, как он исчезает, просто чувствую его губы везде — горячие, влажные, оставляющие дорожки мурашек, от которых выгибается спина и перехватывает дыхание.

— Рауль... — шепчу я, и имя его звучит как молитва и заклинание, как единственное слово, которое имеет значение.

— Я здесь, — отвечает он, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Я с тобой. Больше никогда не отпущу. Обещаю.

И я верю впервые за три года, верю. Я, наконец, позволяю себе расслабиться, перестать контролировать все на свете и быть Ледяной Королевой. Впервые за три года я просто женщина. Женщина, которую любят и которая любит в ответ.