Глава 21

Глава 21

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и от того, что тяжело дышать, потому что на мне лежит тяжелая рука, вроде бы чужая и одновременно такая родная, что сердце начинает биться в странном ритме, который никак не хочет выравниваться в нормальный человеческий пульс.

Я открываю глаза и первое, что вижу это его лицо. Спящее и очень расслабленное. Он уткнулся носом в подушку, волосы растрепаны и торчат в разные стороны, на щеке осталась складка от простыни, губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно и глубоко, как человек, который наконец-то выспался после долгой дороги. И он такой... обычный. Не великий теннисист, не легенда, не тот, чьи портреты висят на стадионах по всему миру и чьи матчи собирают миллионы просмотров. Просто мужчина, просто Рауль, просто мой мужчина.

Тишина в номере стоит такая густая, что слышно буквально все — как за окном Мадрид медленно просыпается ото сна, где-то далеко сигналит машина, кто-то переговаривается на улице на быстром испанском, который я понимаю через слово, ветер шуршит листвой за стеклом, и даже слышно, как в ванной комнате капает вода из неплотно закрытого крана. Я лежу неподвижно и боюсь пошевелиться, потому что если пошевелюсь, он проснется, и тогда начнется реальность со всеми ее вопросами, ответами и последствиями, а я еще не готова к этой реальности, я хочу побыть здесь, в этом моменте, где еще нет ничего, кроме нас двоих, кроме этого утра, его дыхания и тепла его тела, прижимающегося к моему.

Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года назад я проснулась точно так же в номере отеля в Нью-Йорке, и тогда я сбежала, испугавшись. Тогда я решила, что так будет лучше для всех, а сейчас я лежу и понимаю, что три года, которые мы потеряли, это моя вина. Моя глупая, дурацкая, непростительная вина. И я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня по-настоящему, не просто на словах, а глубоко внутри, там, где живут настоящие обиды, которые не проходят годами.

Он просыпается сам. Чувствует, что я смотрю на него, наверное, люди всегда чувствуют такие вещи, когда между ними есть настоящая связь. Открывает мутные со сна глаза, сонные и несколько секунд просто моргает, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит, кто эта женщина рядом с ним и почему он здесь. А потом его взгляд фокусируется на мне, и я вижу этот момент, тот самый момент, когда он вспоминает все сразу: и ночь, и разговоры, и слезы, и ту страшную правду, которую я выложила ему, как карты на стол, без подготовки, пощады и без права на отсрочку.

— Привет, — шепчет он хрипло, голосом, который еще не проснулся до конца.

— Привет, — отвечаю я так же тихо.

Мы смотрим друг на друга и я не знаю, что говорить дальше, потому что ночью все было просто. Темнота скрывала лица, объятия согревали, а откровения всегда легче даются, когда не видишь реакции собеседника, когда можно спрятаться в полумраке и делать вид, что это не ты говоришь такие страшные вещи, это кто-то другой. А сейчас наступило долгожданное утро. Солнце безжалостно заливает комнату и между нами висит огромная правда, которую уже не спрячешь и не сделаешь вид, что ее не существует.

— Ты как? — спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке и это прикосновение такое нежное, осторожное, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от любого резкого движения.

— Не знаю, — отвечаю я честно, потому что врать ему больше не могу, потому что если я снова начну врать, то потеряю его навсегда, и это будет страшнее любых признаний. — Сама еще не поняла.

— Я тоже, — говорит он, и в его глазах я вижу отражение своих собственных чувств — растерянность, надежду, страх и любовь, которая все это перекрывает, как океанская волна накрывает маленький песчаный замок.

Он замолкает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его голове крутятся мысли — тяжелые, важные, те, что определят наше будущее, те, от которых зависит, сможем ли мы быть вместе или разойдемся, как корабли в море и на этот раз уже навсегда.

— Ксения, — говорит он наконец, и голос у него серьезный, без тени той легкости, с которой он обычно общается с журналистами или фанатами. — Я ночью много думал. Пока ты рассказывала про Матвея, про то, как ты рожала одна, про то, как боялась мне сказать, а потом, когда мы... потом, когда ты уснула, я лежал и думал.

— И к чему ты пришел? — спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от страха услышать ответ.

— К тому, что я злюсь. — Он садится на кровати, отворачивается, проводит рукой по лицу, трет глаза так, будто хочет стереть с них пелену, мешающую видеть реальность. — Очень злюсь, если честно. На тебя, себя, да и на весь мир тоже. На то, что три года моей жизни прошли без моего сына, что я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово. На то, что не держал его на руках крошечным, не купал в ванночке, не читал ему сказки на ночь.

Я молчу, потому что нечего сказать, потому что каждое его слово — правда, и эта правда бьет меня под дых, выбивает воздух из легких, заставляет глаза наполняться слезами, которые я пытаюсь сдержать, но с каждым его словом это становится все труднее. Он имеет право злиться, имеет право ненавидеть меня за это. Он имеет право встать и уйти прямо сейчас, и я ничего не смогу ему возразить.

— Но еще я понял, — продолжает он, и голос его становится тише, мягче, — что злость эта ничего не меняет. Что если я буду злиться и обвинять тебя, то потеряю еще больше времени, а времени у нас и так уже нет, три года украдены, и их не вернуть, как ни старайся. У нас есть сын и я не хочу пропустить больше ни дня. Ни одного дня без вас обоих.

Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони и я чувствую, как его пальцы чуть дрожат, наверное, от напряжения, от невысказанных слов и от всего того, что накопилось за эти годы.

— Я хочу его увидеть, Ксения. Как можно скорее. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, какой он, этот маленький человек, которого мы создали вместе в ту безумную нью-йоркскую ночь. Я хочу подержать его на руках, узнать, что он любит, чего боится, о чем мечтает. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной всегда.