Глава 18

Не сон, а просто страшная сказка. Разодранная лодыжка жжет, но хуже другое: я совершенно не помню, как попала в эту комнату. Другая спальня, не та, в которой я была раньше, и точно теперь не подвал.

Осматриваюсь, полумрак, напротив сидит большая фигура. Смерть, думается мне, но вскоре узнаю силуэт. Это Анжело.

Страх. Моя первая мысль и воспоминание о темнице. Спохватываюсь резко, готовая бежать на всех порах.

— Лежи. Вставать тебе рано.

— Что случилось?

— Ты поранилась о цепь.

Анжело открывает шторы. Уже утро, не верится даже, что я все еще жива. Он сидел со мной всю ночь. Зачем. Боже.

Все, мы добегались. Он сломал меня, Анжело стоит ко мне спиной и смотрит в окно. Высокий и сильный, я просто не могу с ним больше воевать.

Набираю больше воздуха. Я знаю, он не врет, и в следующий раз даже темницы больше мне не светит.

— Я не помню маму. Мне сказали, она умерла, когда мне не было и трех. Я росла с отцом. Потом начала серьезно заниматься музыкой. Потом поступила в консерваторию и жила уже отдельно. Все. Это моя правда. Адреса я не знаю. Можете верить, можете не верить. Мне уже все равно.

Анжело молчит, отвернулся от меня, вижу, как сильно напряглась его спина.

— Твой отец вышел с нами на связь сам час назад. Он знает, что ты у меня. С первого дня знает.

— Правда? И…что он сказал?

Анжело закуривает, красивый и опасный. Я больше не летаю в облаках. Там в темнице Анжело четко дал понять, что играть со мной в игры больше никто не будет. Он мафиози, и может сделать со мною все.

— Он передал долг за смерть Диего тебе.

Удар без единого прикосновения, что-то внутри надламывается, и так больно. Это предательство отца в чистом виде. Он сделал худшее, что мог. Он даже не попытался.

— Отец не заберет меня?

— Нет.

Киваю, сглатываю понимая, что шансов у меня нет, а теперь еще и надежды.

— Что теперь? Что со мной будет?

— Ты будешь отвечать за обоих своих родителей.

— Значит, я умру за них, так? Так, Анжело, скажите!

— Да, — чеканит он и поднимается, а я быстро вытираю слезы.

— Хорошо… да, я все понимаю. Вы никого не прощаете. Как это будет? Когда?

— Тебе позже сообщат.

Усмехаюсь, это отчаяние. Он выиграл, хорошо, пусть будет так!

— А почему позже? Я не хочу ждать! Убейте сейчас. Зачем терять время.

— Это не тебе решать.

— Вы чудовище, Анжело, и вся ваша семья тоже!

Вскрикиваю и тут же жалею, потому что Анжело молниеносно достает пистолет и приставляет заряженное оружие к моему лбу. Он так близко и страшно смотрит на меня. Готов выстрелить в любую секунду.

— Закрой. Свой. Рот.

— Стреляйте! Ну, же чего вы ждете, я и так умру!

Но Анжело не стреляет. Он опускает дуло пистолета ниже, а после поддевает им лямку моего платья. Даже думать не хочу, как и кто на меня его надевал. Он не видел меня обнаженной? Надеюсь, нет.

— Так похожа на нее. Особенно, когда злишься. Такая же, — говорит тихо, но от его тона на мурашки ползут по спине. Дуло пистолета холодное, он нажимает им на мое плечо, после опускается к груди.

— Не надо… не надо, пожалуйста!

Анжело тяжело дышит и наклоняется ко мне. Он словно не слышит, как и тогда первый раз в подвале. Его ладонь касается моей груди, он нежно ее сжимает. Как будто в каком-то трансе, словно все еще сравнивает нас. И точно не в мою пользу.

— Умоляю, нет…не надо. Вы не такой. Я знаю.

Смотрю в его глаза. Анжело часто моргает, а после убирает руки и словно чего-то испугавшись, произносит сипло:

— Пой.

— Что…

— Пой! Сопрано! — басит и садится в кресло напротив. Я сглатываю и распахиваю сухие губы, начинаю петь. Те самые песни из концерта, весь свой репертуар.

Я пою в полутьме, пока Анжело просто сидит напротив и смотрит на меня. Он курит и больше не пытается меня тронуть. А я боюсь остановиться, чтобы он не поменял своего решения.

Я пою без передышки три часа подряд, пока у меня не садится голос и, наконец, вместо чистого звучания из горла начинает вырываться хрип, но даже сейчас не останавливаюсь.

Пусть через боль, делая усилие, лишь бы этот опасный мужчина не ненавидел так сильно меня. Я не такая как Элиза, разве он не видит.

Я не ее копия, не ее подделка, и то, что Анжело нас сравнивает, делает лишь больнее. Из-за этого дурацкого сравнения он не видит настоящую меня. Он Элизу любил, а меня только и может что ненавидеть. К черту!

Последние слова песни я произношу уже сквозь слезы, потому что ощущение такое, словно я наглоталась лезвий, и теперь они дерут мне горло.

Больно, я никогда не пела без передышки, без продыху и лично для одного зрителя, который непонятно, то ли аплодировать мне хочет, то ли просто убить.

— Хватит, — произносит Анжело, но я не останавливаюсь, и тогда он поднимается и басит:

— Довольно!

Честно говоря, это уже даже не пение, а скорее, сломанная скрипка. Замолкаю и Анжело выходит. Не помню, как отключаюсь, понимая, что только что он забрал у меня последнее: мой голос. Просто потому, что я похожа на женщину, которую он ненавидит.

* * *

Она спала как принцесса, и во сне я не мог ненавидеть ее. Даже тогда, когда мне сообщили, что Лука вышел на связь. Что оказывается, он же догадался, что Белла пропала не просто так. Он все эти дни знает, что его дочь у меня, просто реакции никакой не было.

Он испугался, затаился, но все же потребовал дочь обратно. Это именно то, чего я и добивался от него: беспомощности, страха, ужаса.

Мне просто непонятно, почему Лука ссыт сам приехать сюда, это дико даже для нас.

Не похоже, чтобы Лук собирался бороться за свою дочь, собственная шкура ему дороже.

Мы же кардинально иначе относимся к семье, мы любого четвертуем за родного. Взять того же Брандо. Я его особо даже не знаю, но он мой кровный брат. Когда погиб мой близнец Фари, для нас это была трагедия. Я тогда еще сильнее надломился, терять брата страшно, а близнеца еще и очень больно. Словно умерла какая-то часть тебя, и ты больше никогда ее не восстановишь.

Та девочка, Бамби. Брандо приехал следом за ней, что значило одно: она очень ему не безразлична. Пабло дал добро на их брак, они повенчались и уехали. Хороший вариант за исключением того, что если вдруг эта Бамби передумает, казнить мы будем теперь уже самого Брандо.

Да, жестоко, но зато справедливо. Пабло всегда дает выбор, он никогда не загоняет в тупик, и я стараюсь на него равняться. Ведь это мой дядя создал империю, а мы с Вито ее подхватили.

Это Пабло стал королем, а мы уже стали его офицерами. Дядя расставил нас на свою шахматную доску, и меня все устраивало, а после случилась Элиза, и все пошло не так. Не по плану, я не женился, не завел детей. Не мог забыть ее, сколько бы женщин потом не попробовал.

Теперь же Белла у меня, и я волен делать с ней, что пожелаю. Хоть на части разрезать, хоть варить в кипящем масле. Вот только сути это не меняет: Лука обозначил свою позицию, у него была голая месть за все что я отобрал у него, и плевать он хотел на последствия. И это так странно, я все еще не могу этого принять и главное, я не знаю, что теперь делать с Беллой. Она не особо нужна собственному отцу, как оказалось. Он с радостью перекинул все долги на нее.

Завтра все решиться, Пабло уже отдал приказ. Эту девушку казнят, и все закончиться. Мы так поступаем только когда казнь ложится на одного человека, когда нельзя иначе, вот только я все равно сомневаюсь и понимаю, что не желаю Белле такой смерти.

Это все поспешно, мы слишком торопимся. Рано или поздно Лука отойдет от шока и поймет, что его дочь у меня, и я волен делать с ней все, и буду делать. Неужели ему может быть просто все равно на это.

Я чуть не трахнул Беллу там прямо на кровати. Она называла меня демоном, а я смотрел на нее пухлые губы, на зеленые глаза, и не мог оторвать взгляда. Ее грудь быстро вздымалась, и когда я прикоснулся к соску через ткань, у меня встал.

Возбуждение было настолько сильным, что разрывало меня изнутри.

Сам не знаю, как не набросился на нее. В таком состоянии Белла была легкой добычей.

Я отошел от нее, сел в кресло и приказал петь. Да ее пение меня отвлекало. И я она пела. Долго, пока я просто смотрел на нее. Белла пела до тех пор, пока ее голос не сел и я понял, что перестарался.

Она начала хрипеть, но все равно пела, и только когда я крикнул, замолчала. Я вышел из комнаты и оперся о стену.

Я не понимал себя. Я должен ее ненавидеть, должен презирать, тогда почему мне до одури нравится ее голос и не только голос.

Она вся мне нравится, и это было хуже, чем наваждение. Я просто захотел ее себе. Всю полностью.

А еще я понимал, что не могу пойти против слова Пабло. Если он сказал, что казнь будет завтра, значит, так оно и будет.