Бонус
Анжело
Мы серьезно занимаемся реставрацией замка, впрочем, как и наших собственных душ.
И если ранее мы все были уверены в неприкосновенности этой крепости, то теперь я сам прекрасно понимаю, что мы были глупы и слепы даже в этом.
Постройка серьезная и крепкая, но даже при таком расположении к ней можно подобраться.
Белла. Далеко не отходит от меня, то и дело гладит свой округлившийся живот.
Моя надежда впервые за столько времени, теперь она есть.
— Анжело, я нашла что-то. Смотри.
Белла подходит ближе, протягивает мне обгоревший лист бумаги. Смятый и очень хрупкий, отсыревший.
— Где ты это нашла?
— Мы с Франческой снимали оставшиеся занавески с одного из проходов замка. Под окном был блокнот. Он обгорел, к сожалению, остался лишь кожаный корешок, и этот единственный лист.
Беру осторожно, всматриваюсь в строки на пожелтевшей от времени бумаге. Писали пером, чернила давно потекли, но все же, можно разобрать несколько обрывков. И это… это не документ. Это дневник, женский, судя по почерку. Писали торопливо и взволнованно, я всматриваюсь в смазанные строки:
«Пусть будет проклят тот, кто все это наделал! Кто-то выставляет меня предательницей в глазах Микеле. Кто-то играет с нами, точно с куклами, дергает за ниточки, решая наши судьбы!
Дева Мария, я выходила замуж по любви, без принуждения. Все мои молитвы и надежды сгорают, превратившись в пепел. Я люблю мужа, видит бог, как сильно я его люблю, но я не могу оставаться больше в замке, мне страшно.
Мальчишки не отходят от меня, а я так устала. Микеле не говорит ничего конкретного, но я понимаю что нельзя. Нельзя нам оставаться больше в Ламенто, как Микеле этого не понимает.
Эдуардо и Анжело, как я могу оставить кого-то одного? Нет, боже, лучше душу мою распылите! Они близнецы, они братья, они мои сыновья… наши. Я никогда в жизни не это не пойду, не уговаривайте. И детей своих не отдам, лучше меня убейте сразу!»
Руки начинают дрожать, дыхание прерывается. Это писала моя мать Мария. Оставшийся клочок бумаги обгорел, но на обратной стороне я могу различить еще одну короткую фразу, написанную днем поездке:
«Мои мальчики, я люблю вас больше жизни, одинаково сильно обоих! Эдуардо мой холодный разум и Анжело, мое сильное сердце. Я никому не позволю причинить вам боль.
Я точно не уверена, но думаю что Тайна замка скрыта под розами. Я не успела ее открыть. Пабло строго запрещал мне даже приближаться к розарию.
Пусть будет проклят этот замок, пусть небо разверзнется и сожжет его дотла. Все, чего хочу — уехать отсюда подальше с детьми и мужем. Мы еще можем спасти нашу семью, я не теряю надежду.»
— О боже…
Прикрываю рот ладонью, грудь таранит адская просто боль. Все то, что я копил в себе годами. Нерастраченное, но и не забытое тоже.
Мама. Это письмо моей матери Марии. Столько лет я думал, что она ненавидит меня, что любит больше брата, что сбежала, оставила, предала, не выбрала меня… все было не так. Кардинально.
— Анжело, что такое…
— Она меня не бросала. Мать не бросила меня, Белла! Она не хотела нас разлучать! — выдавливаю, едва стоя на ногах. Я не привык выражать эмоции, но эта запись из дневника ударила по больному, прокрутила еще раз нож.
Сердце, я ее сердце, так мать писала. Сказала бы она так, если бы я был ей безразличен, если бы смешал? Нет. Мы были для матери с Фари одинаковыми, вот только почему она его взяла с собой, а меня нет.
Неважно, я узнаю это позже, обязательно узнаю, просто теперь у меня словно окончательно снимается пелена с глаз.
Мне с детства Пабло говорил совершенно иную версию. Что мать меня бросила и отец тоже, что они отказались от меня, а Фари любили. Это взращивало во мне адскую ревность и конкуренции. Я проклинал мать… боже, я ее проклинал.
Чувствую нежные прикосновения Беллы к себе, она осторожно подходит и обнимает меня.
— Она любила тебя. Любила, я знаю.
Коротко киваю. Я тоже уже это знаю. Жаль, что ее дневник сгорел, но это уже зацепка, и я буду копать. Я больше не буду слепо верить сказанному, я буду искать факты и доказательства. Впервые в жизни я допускаю сомнение. Все не так… все вообще не так, как я себе представляю.
Может ли вообще быть такое? Я не буду рубить с плеча, может, мать писала это, будучи в ссоре с отцом, может, я что-то не так понял, ведь это всего лишь один лист, и тот смазанный. Но среди всего я понимаю единственно важное: Мария любила меня так же, как и брата. Я не был ненавистным отвергнутым сыном, а значит, все не так, как кажется, и я буду искать правду. Я обязательно ее найду.
Вито
Боль от ожогов самая сильная, но это ничто по сравнению с болью от потери жены.
Я похоронил ее сегодня. Похоронил и себя тоже. Рядом и навсегда.
У меня был выбор, кого вытащить первой: единственную дочь Лесси, либо любимую жену Софию, так какой к дьяволу, у меня был выбор⁈
Мы с Софией были в одной комнате, и как только замок начали разрушать, она тут же запереживала за Лесси. Я мог бы успеть вывести Софию, у меня было время, но она умоляла меня забрать сначала Лесси. Сначала дочь.
Я послушал, но упустил время, счет шел на секунды, какие-то гребаные секунды, и я не успел.
Лесси. Она забилась под тяжелую металлическую кровать, и это ее спасло от камней, которые падали буквально на голову. Пока я поднял ту кровать, пока вытащил дочь, нашу с Софией спальню разгромили. Она не успела выйти, я прекрасно это знал.
Лесси так сильно кричала, она плакала и звала маму, тогда как я чувствовал, что горю. Я физически это ощущал, так как замок уже к тому моменту полыхал, и я чисто на ощупь по памяти выбирался оттуда.
Я не мог остановиться и потушить огонь, который уже жрал мою одежду. Мне было плевать на это, я хотел вынести Лесси невредимой, и полностью прикрывал ее собой.
Сначала ребенок, потом жена. Так София просила, и хоть я не был с этим согласен, не мог пойти против ее слова. Я собирался вернуться за Софией, вот только когда вынес Лесси на улицу, было уже поздно.
Помню, как поднял голову и увидел, что наше крыло, где мы жили с женой, просто раздроблено. Там уже даже не было стен. София если и пыталась выйти сама, то не успела.
И все. Дальше уже не помню, это казалось каким-то адским сном.
Откуда пошло то, что на замок нельзя напасть. Так всегда говорил отец. Это считалось просто невозможным, ведь он стоит на самой высокой точке города, на огромной горе, и вокруг него километровая пропасть.
Теоретически, на замок можно было напасть только с воздуха, но и это казалось чем-то нереальным. У нас стражи, собаки, круглосуточное наблюдение, но мы ошиблись, и эта ошибка стоила жизни моей жены.
Анжело спасло только его упрямство. Он пошел против воли отца и сделал по-своему. Он настоял на своем, тогда как я придерживался совершенно другого мнения.
Я очнулся уже в больнице и не мог понять, у меня просто в голове не укладывалось, что Софии моей больше нет. Это казалось невозможным, она не могла меня бросить одного с дитем. Кто угодно, но не София, мы ведь так хотели второго ребенка. Я хотел от нее еще одну дочь.
Помню, как заорал, как рядом стоял перепуганный Анжело, и он ничего не мог сделать. Я не чувствовал ни сердца, ни лица, последнее, похоже, был так сильно изуродовано огнем, что боль стучала в самый мозг. Ощущение было таким, словно пол лица все еще горело, каждую секунду, каждый миг.
И вот, мы дожили до похорон. Я вижу свою Софию в гробу, рядом сотни людей в черном, и солнца тоже нет, оно сдохло.
Я не узнаю лиц, плевать мне уже на всех просто. София. Она в белоснежном платье, которое хранила на годовщину свадьбы, а теперь я вижу, как гроб с ней опускают в землю. Ее платье в крови, от Софии не так уж и много осталось.
Я не могу пошевелиться, если ад есть, то я в самом его эпицентре. Перебитый, перемотанный бинтами, как мумия.
Отец и Анжело держат меня под руки, меня трясет, я тоже сейчас подыхаю. Лучше бы я, боже, почему, за что, в чем я провинился.
А дальше поминки, которые я не запоминаю. Боль к этому моменту настолько сильная, что я просто прошу отвести меня к себе. На Лесси смотреть не могу, она все время плачет и, кажется, словно само небо прокляло меня, вот чего мне стоила война с Моджильяни.
Меня доводят в спальню, замок придется долго восстанавливать, но это все неважно. Я не рыдал, слез нельзя показывать. Мы так научены, но оставшись наедине с собой, я доползаю до ванной, и становлюсь перед зеркалом.
Все мое плечо, рука и лицо перебинтованы. Врач сказал, потребуются десятки операций, чтобы убрать последствия ожогов, но какое к дьяволу, это уже имеет значение, если моей Софии больше нет. Для кого мне теперь стараться, для кого, сука, идти вперед.
Сглатываю, я специально не принимаю обезболивающее. Не хочу обмана, хочу, как и София, прочувствовать все на себе.
Я не имею права облегчать себе задачу, нет. София страдала, она ждала меня, верила, что я вернусь за ней, а я не успел, не смог, я забрал Лесси.
Мог бы я поступить иначе? Мог вы вывести сначала жену? Конечно да, но тогда я бы сразу сдох, на месте, случись что с Лесси. София бы меня не поняла, она сама бы мне глотку за дочь перегрызла.
Что дороже, что в этой чертовой жизни дороже всего? Семья, которой я лишился. То, что строил годами, шестнадцать лет брака не стереть за один день.
Становлюсь напротив зеркала, с трудом опираюсь на умывальник обеими руками чтобы не упасть. Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким слабым, побитым, поломанным.
Чудовище в отражении не сулит ни хрена хорошего, белые бинты давно пропитались кровью.
Осторожно начинаю разматывать повязки, хотя врач строго запретил мне это делать, похуй.
Я хочу увидеть, кем, точнее, чем стал теперь.
Руки подрагивают, в некоторых местах бинты отходят от лица вместе с кожей, но я молчу. Внутри тоже самое, и оно не проходит.
Бросаю один за другим бинты в умывальник, повязки идут следом, а после застываю от увиденного, потому что в отражении на меня теперь смотрит монстр. Самое настоящее. Чудовище.
Сцепляю зубы, боль такая, что аж в глазах темнеет, но мне уже на себя похуй, я и так уже сдох.
— Сука!
Замахиваюсь, и со всей дури бью кулаком по зеркалу. Оно трещит и осыпается, точно также, как и мое сердце сейчас.
— Я найду и вырежу всех Моджильяни! Они поплатятся за то, что тебя больше нет, Софи! Я отомщу!