Глава 63

Владимир

Ощущение, будто в мутной воде тону. В водоворот меня затягивает, по спирали крутит, с каждой минутой я всё глубже погружаюсь. Гул в ушах, давление. Вместо того, чтобы бороться, расслабляюсь полностью. Позволяю потоку воды завладеть телом и утянуть вниз. Сопротивляться бессмысленно. Когда попадаешь в водоворот, надо отпустить ситуацию и не тратить силы. Смириться. И лишь когда ноги касаются дна, необходимо совершить мощный рывок в сторону. И выплыть на поверхность. Только так можно выжить.

Я открываю глаза.

— Где Анжелика? — это всё, что я хочу знать в данный момент.

Никто мне ничего о ней не говорит, хотя я вчера уже спрашивал. Сразу, как в себя пришел, первым делом. Я очнулся, ее рядом не было, меня это удивило. Я не чувствовал запах ее духов, который хорошо помню. Значит, девушка не приходила вовсе.

Почему?

— В нее тоже стреляли? — спрашиваю напрямую и смотрю в глаза отцу. Она девочка умная, но в какие-то моменты совсем дурная. Молоденькая сильно. Работал снайпер, вместо того, чтобы прятаться, она в меня вцепилась. Я всегда считал, что у нее потрясающе работает инстинкт самосохранения. Но, видимо, не всегда. Бывает, что сбоит. — Отец, Анжелика жива? — мой голос звучит твердо, внутри же все отмирает. Разваливается. И злость — густая, подавляющая. Новый водоворот, который на дно тянет.

Он молчит.

— Отец?

— Мы не знаем, где она, — говорит он. — Ищем.

— Что?! В каком плане не знаете? — я порываюсь встать, но перед глазами в момент темнеет, я проваливаюсь в ночь, чувствуя, как душу разрывает на части. Недоглядел.

Пахнет больницей. Я открываю глаза и смотрю по сторонам. Никого нет, я один в палате. Следом на меня обрушивается реальность. Та, в которой в меня стреляли дважды. И в которой я потерял ее.

Анжелика.

Пульс частит. Я пытаюсь встать, но не получается. Пытаюсь сжать кулаки — не выходит. Мне нужно найти Анжелику.

Я смотрю на сотовый, который лежит на тумбочке у кровати. Дотянуться бы до него. Начнем с этого. Голова работает медленно, словно в тумане. Тело слушается нехотя.

Отец приезжает вечером. Врач приводит его в мою палату. Я смотрю на него по возможности внимательно. Мне намного лучше, чем было вчера. Я отоспался за эти двое суток так, что на десять лет хватит.

— Игорь Михайлович приходил? — спрашивает отец.

Это следователь.

— Сам знаешь, что приходил. И не только он. Папа, что с Анжеликой? В смысле она пропала? Это как вообще понимать?

Он протягивает мне записку. Пальцы пока слушаются плохо, грудь и шея перебинтованы. Капельницы опять же мешают. Я беру бумагу и читаю:

«Владимир!

Я надеюсь, что ты скоро пойдешь на поправку.

Меня не ищи. Я так и не смогла полюбить тебя и простить за всё, что ты сделал.

Много раз я мысленно желала тебе смерти, но сейчас действительно хочу, чтобы ты остался жив и нашел свое счастье.

Ты всегда знал, что я люблю другого. Тебя это не смущало. Когда ты попал в больницу, я поняла, что это мой шанс на побег. Возможно, единственный. Надеюсь, человека, который в тебя стрелял, найдут и накажут. А я, когда ты поправишься, уже буду далеко.

Прощай.

Анжелика».

— Это херня, — отшвыриваю бумагу.

— Почерк ее?

— Это ничего не значит. Сколько прошло дней?

— Два.

— Два дня прошло, а вы ее так и не нашли?! — рявкаю я.

— Тарас Орлов был в городе десять дней. Вероятно, они виделись в это время. Планировали.

— Чушь.

— Ищем доказательства. Возможно, найдем. Как ты считаешь, он мог приезжать к ней раньше? Они могли встречаться за твоей спиной? Теоретически.

— Я за ней никогда не следил.

Повисает короткая пауза.

— Это еще не всё, — говорит отец.

— Слушаю.

— Есть подозреваемый. Нашли в долгострое на десятом этаже следы пороха, ты знаешь об этом. Сегодня получили записи с видеорегистраторов. Всё указывает на то, что стрелял Тарас Орлов.

Я закрываю глаза.

— Владимир, возможно, Анжелика действительно воспользовалась покушением и сбежала, как указано в записке. Но исключать не будем, что она соучастница.

— Или ее похитили. Как вы ее упустили? — спрашиваю по возможности спокойно.

— Я лично поручил Ермакову доставить ее домой, она его перехитрила.

— Как двадцатилетняя девчонка могла перехитрить майора полиции? Че ты мне за херню несешь тут, отец?! — взрываюсь я. — Бредятина! Чем ты в этот момент занимался?

— Всё случилось быстро. Они попали в ДТП, она выскочила из машины и пересела в такси. Ему надо было ее силком вытаскивать?

— Да. Надо было. Пусть придет ко мне. Завтра с утра. Я сам его допрошу. На мою жизнь было совершено покушение, а мою жену повез домой таксист?! — пульс шпарит, раны тут же начинают болеть. Адски. Я игнорирую, но голова кружится. — Я ушам своим, блть, не верю!

Отец поджимает губы. Ему некомфортно.

— Так вышло. Мы должны были позаботиться о маме, Лере, Дарине… Владимир успокойся. Угомонись, говорю! Я же сказал, что ищем! Но, если она участвовала в твоем покушении, лучше бы ее не нашли.

— Она не участвовала.

— В понедельник утром она выпросила у отца миллион, тот кинул ей на карту.

— Это ничего не значит.

— Я понимаю, что для тебя это слишком личное. Посмотри видео на телефоне, как будешь готов.

И я смотрю. Весь остаток дня и всю ночь то в сон проваливаюсь, то снова смотрю. Одно видео снято камерой банкомата — Анжелика явно нервничает и спешит, снимает деньги. Красивая, взволнованная.

Следующие видео с камер у дома, где мы арендуем квартиру. А также с камер, что установлены в подъезде. Анжелика за руку с Орловым идет сначала в здание. Потом выходит с сумкой.

Оказывается, забрала лекарства, шмотки, наличку и драгоценности.

Поздоровалась с риелтором Алексеем, он как раз квартиру в нашем доме показывал клиентам. Улыбнулась ему.

Бред какой-то.

Обычно я рассуждаю здраво, розовые очки не ношу. Но в данном случае любые факты разбиваются вдребезги о чувства. Я вспоминаю, как она переживала после нашего первого секса, что я усомнюсь в ее невинности.

Спектакль? Не верю.

Она всегда была со мной открытой, чувственной и настоящей. Мелькала мысль, что Анжелика даже слишком активна в постели для вчерашней девственницы, но она ведь с огнем внутри. Горячая девочка, которая много лет себя сдерживала, а потом раз — и раскрылась. Я поощрять старался любую ее инициативу. В один из первых дней после переезда на съемную квартиру так отласкал ее ртом между ножек, что наш оральный секс вышел на новый уровень. Мы частенько начинали день с минета. С другой девушкой я бы напрягся: что-то от меня нужно. Но у моей Анж всё это выходило естественно, не пошло. Как надо. Сплошное взаимное удовольствие.

Или нет? Ну не могу же я быть настолько оленем!

Время идет, ползет, летит — по-разному. Орлов объявлен в розыск, его семью допрашивают раз за разом — но без толку. Я хожу по палате и чувствую себя готовым к более активным действиям.

По всему краю полицейские проверяют машины. Ищут. Ничего. Так долго — и ничего.

Через два дня я, наконец, сваливаю из больницы. Пишу бумагу, что если помру, то сам виноват. Мне надо ее найти. Бездействие буквально убивает.

Ермакову я чуть морду не набил, тот каялся, чуть не плача. Извинялся, что упустил. Отвлекся. Не подумал. Кусок дерьма. Ошибка, ценою, возможно, в жизнь моей девочки. Его разжаловали и уволили.

Гловач все эти дни бухает в хлам, я ему звонил и в два часа ночи, и в восемь утра — он пьяный настолько, что едва языком ворочает. Сука, папаша, толку ноль.

Время тянется. Я спать не могу, есть не могу. Думать о чем-то другом не получается. Внутри будто вакуум образовался и пустота. Я в гребаном водовороте, но не могу расслабиться и ждать столкновения со дном. Это другая ситуация. Здесь если дна коснусь, то всплывать уже не захочется.

Анжелика, моя хорошая девочка. Я квартиру всю перерыл, хотя после обыска это бессмысленно было. Искал малейший знак, хоть что-нибудь.

Снова дело поднял Веры Гловач. Наизусть выучил, что они с ней сделали. Фотографии смотрю и пересматриваю. Тошно. Лихорадит меня. Я поверить не могу, что это на самом деле происходит. Внутри пылает, крутит.

Чтобы не двинуться рассудком, пытаюсь убедить себя, что она и правда сбежала с любимым человеком. Может, искусно притворялась. Почему нет? Нужно прорабатывать все версии.

Не забываем, в какой семье Анжелика выросла. Притворяться умеет. Актриса. Может, ублажала меня специально, чтобы расслабился. Секса и правда было так много, что в счастье свое не верилось. Самого разного.

Могла ли наша близость, наши разговоры, взгляды, планы на будущее, шутки… — могло ли всё это быть ложью?

Блть. Ну не ложь это была! Не ложь!

Анжелика мне понравилась с первого взгляда. Не влюбился, конечно, это потом уже случилось. В какой момент — не понял, как-то раз — и всё. А сначала просто понравилась. Или можно еще сказать — зацепила. Когда стояла в гостиной Гловача в своем платье девственницы и смотрела с ненавистью. Внутри что-то уже тогда екнуло, отозвалось.

А дальше ревность. Сильная, покоя не дающая. Ревность к Орлову и к тому, что любит его. За что? За какие заслуги? В голове не укладывалось. Так хотелось, чтобы в нашу брачную ночь она моей стала, чтобы хорошо ей было и забыла своего бывшего.

Надавил так, что чуть не сломал тогда.

Вроде же простила?

Давным-давно доказано, что ревность — это не выдумка, не признак неуверенности в себе или чего-то подобного. Вовсе не социальный конструкт, присущий человеку, живущему в нашем времени. Ревность вполне себе существует в природе среди, например, животных.

Я в этом ни хера не смыслю, но читал, что есть исследования, когда людям к голове датчики цепляли. И просили представить, как их партнер с другим сексом занимается. И что вы думаете? Там в голове пздц происходил в этот момент. От одной только мысли.

Размахиваюсь и бью гада по морде! Плечо тут же простреливает болью, аж в пот кидает. Но зато на долю секунды чувствую удовлетворение. За спиной слышу, как хлопает дверь автомобиля.

Через секунду Серёга подбегает, хватает меня за руки и оттаскивает. Я пытаюсь вырваться.

— Угомонись! Блть, Вов, успокойся! — орет он.

— Пусти! — ярость ослепляет. Я даю ей выход, потому что так долго в себе держу, коплю, взращиваю.

— Да убрал он уже это фото! — рявкает Сергей. — Убрал! Подчистили всё! Что тебе еще надо от него?

Я всё же вырываюсь и пинаю ублюдка в живот. Тот скрючивается, потом поднимает руку, сдаваясь. Его жена выскакивает на улицу и кидается поднимать.

— Я всё удалил! Простите, простите, пожалуйста! — стонет он.

— Если это фото еще где-то всплывет, я тебя живьем зарою, ты понял? Меня чуть не убили на глазах моей жены. Ты башкой своей тупой понимаешь, каково ей было? Девчонка мне жизнь спасала, раны зажимая. И спасла. Видишь? Живой, здоровый, по земле хожу. Ей благодаря. А ты, тварь, в это время фотографии делал? Ракурсы выбирал? — Я плюю на него, меня колотит. — У своей бабы спроси, каково ей сейчас. А у тебя два ушиба всего. Через неделю как новенький будешь. — Я вижу, что его жена плачет, обращаюсь к ней: — Твой муж не блогер, а дерьма кусок. На твоем месте я бы задумался.

— Отвел душу? — спрашивает Сергей, когда мы садимся в машину. — Полегчало? — он злится. — Поэтому из больницы сбежал, чтобы человека побить?

Не поэтому. Я потираю ладони. Костяшки пальцев правой руки саднят.

— Мне полегчает, когда я ее найду. Прошла уже неделя, Серёга. Ты представляешь, что с ней могли сделать за неделю?

— Мы делаем всё возможное, Вов, — Сергей сводит брови вместе. Я вижу, что он тоже переживает. Вся моя семья на грани находится. Все любят Лику. Как ее не любить-то можно? Подозревают, с одной стороны, но и с ума сходят. Даже отец.

— Если они ее тронули… Боже, — я ладонями лицо закрываю, по волосам провожу. — Я жить не смогу с этим никогда. Я так ее люблю. Господи, как сильно я ее люблю, — произношу шепотом.

Сергей отворачивается и вытирает щеки. Я выпрямляюсь и мрачно смотрю в окно.

Ревность безусловно имеет биологическую основу, но благо у нас есть лобные доли. Поэтому оправдывать ею убийства и прочие ужасы нельзя.

Существа мы разумные, способные свои порывы контролировать. Сегодня я сорвался, потому что позволил себе. Как и тогда с Орловым в день свадьбы. Он повод дал, я воспользовался.

Ревновал к нему Анжелику страшно, признаю. Никого так ни к кому не ревновал. Сейчас об одном жалею — что не убил. Надо было. А я шанс пацану дал. Надеялся, что одумается. Я тогда считал, что все заслуживают второго шанса. Я свой зубами схватил, в эйфории находился.

Я всё это думаю, пока лечу в Республику. Пять часов в железной конструкции на высоте десять километров. Один на один со своими мыслями.

Я пытаюсь думать о том, что она с ним и ей хорошо. Иначе я просто рассудком двинусь от мысли, что ей сейчас страшно. Что ей делают больно. Прямо в этот самый момент. И я ничего не могу сделать.

Достаю телефон и смотрю на фото, сделанное идиотом-блогером. Моя отважная девочка. Самая смелая, сильная. Самая-самая.

Я пытаюсь верить в ее предательство, но у меня не получается.