Глава 4

Три дня пролетели как один. Я за все время так и не заехал домой, а нормально поесть получилось только раз – когда коллеги насильно выпихнули из отделения в период относительного затишья и получилось добраться до столовой. На работе максимум, что удавалось, так это закинуться бутербродами да наскоро заглотнуть чай с конфетами – последних, как всегда, завались, благодарные пациенты заботятся об уровне глюкозы в крови врачей. Спать приходилось урывками – операции следовали за операциями.

Как говаривал отец о себе в такие минуты: в крови – по локти, в кофе – по макушку.

Такое ощущение, что город взбесился – суицидники валились пачками. Прыжки с балкона, неудачные саморезы кухонными ножами, глупые аварии на дорогах. Поступило несколько гражданских с пулевыми ранениями – нашли приключения на задницы. Этих я бы тоже к самоубийцам отнес, ну а кто еще сунется туда, где шанс получить пулю выше, чем на границе с неблагополучными странами Кавказа. Такие районы есть в каждом городе. Но люди с головой на плечах обходят их стороной.

К слову о детях гор: на вторые сутки поступил горячий джигит с залитой кровью головой – он все рвался разобраться с «русской сукой», которая не захотела знакомиться в темном дворе, а с размаху огрела его сумкой с продуктами. Я диагностировал вдавленный перелом черепа – похоже, в пакете оказалась стеклянная бутылка, которая и сбила романтический настрой с джигита. Коллеги удивились, когда я показал им снимок – как этот живчик еще бегал. Анекдот вспомнили: у пострадавшего черепная травма, а не черепно-мозговая потому, что мозга просто нет. Буйное тело, не переставая орать и угрожать, укатилось в операционную, где им занялся нейрохирург. Нехорошо так думать, но я искренне пожелал, чтобы хирург ему под черепом навел порядок с помощью скальпеля. Хоть я и врач, но не могу сочувственно относиться ко всем созданиям Божьим – некоторых прямоходящих Господь явно лепил наспех, отвлекаясь на футбольный матч.

Машу я не видел с той ночи. Мне тогда послышался тихий плач в ванной, но я не подошел и потом не спросил, как она. Не знал, что сказать и что сделать. Двойное фиаско – не смог доставить удовольствие пусть и не любимой, но близкой женщине и не сумел утешить родного человека. А после того дикого дня ей, скорее всего, поддержка была намного нужнее, чем мне. Я видел только часть смертей, а к Маше мертвых везли потоком. И, самое хреновое, детей. Какая женщина такое выдержит? А Машка не просто выдержала – еще и рано утром рванула на работу. Я с ней созванивался время от времени – строгая, отстраненная и спокойная, вся в делах.

Мне бы такие нервы.

Гадкое ощущение, словно во мне остались только чувства-близнецы – злость на себя и упрямство. Чтобы не дать волю этим эмоциям, я и торчал на работе. Незачем сваливать на Машку лишние проблемы.

Еще и Коломийский…

Лысый и Бугай больше не объявлялись. Но беспокойство не отпускало. Я наслышан всякого разного про их шефа и не сомневался – встреча состоится. Вряд ли мафиозо, который выжил в жестокой криминальной войне девяностых и подмял под себя чуть ли не половину города, откажется от желания узнать, что приключилось с его дочерью и кто виноват в ее смерти.

Извечные вопросы русской интеллигенции – «Что делать?» и «Кто виноват?» – не чужды и бандитам. И если Коломийский сам знает, что делать с неугодными, то с вопросами вины рано или поздно обратится ко мне.

Очередная ночь мерно перебирала в горсти минуты и секунды. Меня немного пошатывало – череда операций, вроде бы и несложных, вымотала до предела. Такова особенность хирургии – в обычные периоды все относительно спокойно, больше работы на терапевтов да кардиологов сваливается. Как приползет эпидемия, то опять же терапевты с инфекционистами страдают. Но когда начинается кутерьма, нас, хирургов, заваливает травмами, кровоизлияниями в брюшной полости, колотыми, резаными, стреляными и прочими повреждениями. Кому хорошо жить на Руси, так это психиатрам. Вадим Деменко считает, что пациенты просто боятся к ним сами заходить. Наследие советского прошлого, когда бумажка от такого специалиста ставила крест и на карьере, и на личной жизни. И не важно, что там значилось – безобидная агорафобия с социофобией, генерализованное тревожное расстройство или более серьезные диагнозы, вроде биполярного аффективного расстройства, по-старому маниакально-депрессивного психоза, или шизофрении. Хотя ради справедливости стоит заметить, что если все же кто и зайдет, то такой экземпляр часто стоит сотни прочих пациентов.

Мельком глянув на часы, я с удовлетворением отметил, что стрелка зашла за три пополуночи. Можно и передохнуть. Надо прилечь хоть на часок на диване в ординаторской. А потом настанет столь нелюбимый период для всех врачей – четыре-пять утра, когда слабые пациенты уходят в мир иной, а приемники забиваются доверху самоубийцами или просто невезучими гражданами. Час экстренных операций.

Тихонько глянул, как дела на посту. Медсестры так и не прилегли, с ними рядом возились три девушки-интерна – закопались в ворохе медицинских документов. Врачам сейчас совсем не до писанины – так что всю рутину взяли на себя будущие специалисты. Молодцы девчонки, надо будет, как волна спадет, вина хорошего им принести да торт. Чтобы хоть знали – замечаю и ценю.

Вообще мало кто из наших уходил домой в последние дни. Слишком много боли вдруг оказалось за стенами больницы. Даже больше, чем в реанимационном отделении. Здесь, на своем посту, хоть что-то можно сделать, тогда как дома приходится воспринимать реальность в полной мере. Я до сих пор не знал, какой уровень смертности после того дня. Главному приходили из Минздрава противоречивые сводки. В Интернет заглянуть времени не было. А слухи, даже поделенные на десять, оптимизма не внушали.

Дверь ординаторской противно скрипнула – протяжно, на пределе слышимости. Но у меня не всколыхнулось и тени раздражения. Все эмоции, кроме упрямства и злости, остались где-то очень далеко – во вчерашнем, а может, и позавчерашнем дне. Только снял халат, чтобы окончательно его не угваздать, и завалился на проверенный, родной диван. Жесткий ворс ласково погладил кожу щеки – залезть в гардероб и вытащить из верхнего ящика подушку сил не осталось.

– Постель моя – попона боевого коня, – пробормотал я. Дернулась резко рука, отбросив прочь первые мгновения сна, – у меня такое бывает при сильной усталости. Мозг чудит – когда засыпаешь, сердцебиение замедляется, дыхание становится реже, и некоторые центры мозга в ужасе начинают думать: все, финита, хозяин потопал к Стиксу на переправу. И, чтобы реанимировать тушку, посылают импульсы мышцам рук и ног. Я устроился поудобнее, надеясь, что тело все же даст мне немного передохнуть. Уткнулся лбом в валик подлокотника и мгновенно провалился в сон.

И тут практически сразу зазвонил телефон внутренней связи. Я нехотя поднял старую, потрескавшуюся красную трубку, хрипло пробурчал:

– Хирургическое.

– Иван Игоревич, доброе утро, – прощебетала Алина. – Вас шеф вызывает.

– Что он в больнице делает? – спросонья удивился я. – Он же в девять ушел. И какое утро, Алина?

– Иван Игоревич, вы, наверное, уснули после операции. Уже десять – шеф на месте с восьми.

– Иду, иду… – пробормотал я, положив трубку.

Протер глаза. Посильнее нажал костяшками, чтобы на черном фоне заиграли искры и звездочки, поморгал, огляделся. В ординаторской никого не было. Видимо, все уже на операциях или на обходе. Блин, неудобно-то как – думал же на пару часов прилечь. А проспал до самого утра. Глянул на мобильный телефон – пропущенных звонков не было. Как там Машка – надо будет позвонить, как от шефа выберусь. Подхватил помятый халат, накинул на плечи.

В коридоре и на лестнице я тоже никого не встретил, только из-за дверей администрации доносился приглушенный гул голосов. Перед приемной шефа пять мужчин о чем-то оживленно спорили. Лица были смутно знакомы – уверен, что когда-то и где-то их видел, но не вспоминается. Судя по терминам и строгим халатам, из нашей, медицинской братии.

Алина солнечно улыбнулась из-за плоского монитора, цокая яркими ноготками по клавиатуре.

– Доброе утро еще раз, Иван Игоревич. Проходите. Главный давно вас ждет.

– Бегу-бегу. Великолепно выглядите, Алина, – бросил я девушке ответную улыбку и, не дожидаясь ответа, зашел в кабинет главврача.

Не поднимая сонного взгляда, упал на стул и пару раз шлепнул себя по щекам, чтоб хоть немного прийти в себя:

– Господин главнокомандующий, офицер медицинской службы Иван Корнилов прибыл.

– Вольно, Ваня, – прозвучал давно забытый голос.

Я ошарашенно вскинулся. В кресле Олега Даниловича восседал отец. Прямая спина и гордо поднятый подбородок. Корнилов-старший. Легенда больницы.

– Не таращи так глаза, а то к эндокринологу отправлю щитовидку лечить.

– Папа… – хрипло прошептал я.

– Сынок… – передразнил отец, иронично поглядывая. – Я тоже рад тебя видеть.

– Папа, послушай…

– Потом, потом, еще успеешь. Не забудь, сегодня похороны Лены. Сделай девушке приятное, помоги закопать ее могилу.

– Что?!! – Фраза не просто царапнула – прошлась наждачкой по сердцу и нервам.

– Да, ей будет приятно! – отрезал отец. – Помню, как меня закидывали черноземом чужие люди – пусть и знаком я с ними чуть ли не с детства. А родной сын в это время…

– Отец, – я силился найти слова оправдания, – прости…

– И вообще хватит прохлаждаться, тебя работа ждет.

– Но…

– На операцию. Живо!

И я проснулся.

Надо мной склонилась старшая медсестра. Видимо, собиралась как раз тронуть за плечо. От моего неожиданного пробуждения она вздрогнула и отшатнулась.

– Иван Игоревич, экстренная.

– Что там? – хрипло спросил я, с трудом вставая с дивана. Наручные часы показывали без четверти четыре. Получается, что полтора часа урвать все же смог. Сон отпускал неохотно. Я даже глянул окрест в поисках красного телефона, хотя прекрасно помнил, что его давно уже заменили на вполне современный белый аппарат родом из Японии, с которого и по больнице, и в город можно звонить.

Мотнул головой, стряхивая с себя тягучее и мучительное ощущение, когда четко не можешь понять – ты уже здесь или еще там.

– Острый аппендицит. Мужчина. Привезли с подозрением на перитонит.

– Везите в оперзал. Анализы взяли? – я все никак не мог попасть в рукав халата. Валентина Матвеевна помогла мне облачиться и протянула бланки с результатами. Быстро просмотрев цифры, убедившись, что сюрпризов со стороны крови не предвидится, я кивнул старшей и понесся в операционный зал.

Аппендэктомия прошла четко и спокойно. Как будто первая операция после нескольких дней отпуска. Видимо, организм успел немного отдохнуть – руки держали скальпель уверенно, зрение не туманилось от усталости, как иногда бывает за полночь. Перитонита я не нашел. Но зато обнаружил карциноид, который, судя по всему, и стал причиной аппендицита. Отметив, что надо будет направить пациента к онкологу, я зашил разрез аккуратными стежками – перфекционизм, неуместный, но злорадно-приятный. В стиле: «Врешь, не возьмешь!»

Только привели в норму операционную, как следом без передышки закатили еще одного больного. Сложный перелом большой берцовой кости. Я даже прифигел от такого подарка – не мой пациент, совсем не мой. Странно, что не отправили к хирургу-травматологу. У меня нужных инструментов-то в полном объеме нет. Но уж если загнали в оперзал общей хирургии, значит, травматологи сами по уши в работе. Четыре-пять утра. Адский час для всех. Не самое лучшее время, чтобы вспоминать травма-хирургию, но не бросать же бледного, как привидение, мужичка. Инструменты притащили быстро, дополнительно стерилизовали – и в бой. Пока я собирал осколки кости и сшивал порванную артерию, пролетели еще часа полтора.

Следом пошел молодой парнишка с сильным ушибом живота и с подозрением на разрыв селезенки. Без каких-либо намеков на сон или усталость я орудовал инструментами. Руки жили своей, особой жизнью, практически на автомате совершая заученные движения. Разум холодно констатировал повреждения и методики их устранения.

У кого-то зазвенел будильник на сотовом. Я даже не возмутился – в последние дни на запреты всем стало положить, большой и толстый. Сама идея принести сюда телефон бессмысленна – не возьмешь в руки, не ответишь, только расстерилизуешься. Но страх за родных у людей дошел до той точки, когда логика пасовала перед эмоциями.

Медсестра хихикнула:

– Коллеги! Пора вставать и собираться на работу.

По оперзалу разнеслись тихие смешки.

И никто и слова не сказал, что телефону в операционной не место. Даже я.

Организм же без споров согласился с будильником. Новый день настал, а значит, спать еще рано. Может, через пару дней.

Через десять минут я закончил оперировать парня – и его увезли в отделение на стабилизацию, слишком много крови потерял.

Медсестра только собралась меня перехватить для нового пациента с колотым ранением живота. Но из соседнего оперзала появилась Диана, махнула рукой – мол, отдыхай, и забрала страдальца себе.

Я деревянной походкой потопал в сторону аппарата с кофе. Спать уже совсем не хотелось – операции продлились, как я отметил по выходу из оперзала, почти четыре часа. Достаточно долго, чтобы любой сон прошел. Правду говорил отец, после операции адреналина еще на две хватит. И так по кругу. Хоть сутками работай, пока в обморок не хлопнешься. На войне так и было у военных хирургов. Может, и сейчас война уже началась. Вон потерь сколько…

Кофейный автомат сглотнул бумажку и недовольно заурчал. За спиной раздались шаги, и рядом появился наш психиатр. Пока я ждал освобождения чашки из недр жадного автомата, Вадим Деменко задумчиво жевал сигарету.

– Подкурить забыл? – поинтересовался я.

– Не, бросаю. Занятный фрукт твой Тимошенко.

– Занятный. Что скажешь?

– Что-что… Я вчера с ним говорил. Нормальный он. Если не считать рассказов про избранность. Но по убеждениям к нам в больницу не забирают – времена не те. Мне старожилы рассказывали, что раньше за чтение Александра Черного иль Иосифа Бродского привозили толпами. А твоего живчика лечить не от чего, кроме как от слишком яркого воображения. Что с ним случилось-то, мне говорили – клиническая смерть?

– А и сам не знаю что. Он, понимаешь ли, воскрес.

Вадим приподнял бровь. У него удивление всегда получалось очень колоритным. Лысая голова, большие, но плотно прижатые к черепу уши, постоянно прищуренные глаза, массивный хищный нос. Он казался бы некрасивым, если б не строго очерченная линия бровей и обаятельная улыбка-усмешка. А так по совокупности морфологических признаков Деменко смотрелся внушительно. Еще и с фамилией повезло. Как Вадим рассказывал, для него не было сомнений, чем заниматься в жизни. Dementia с латыни «безумие». И как тут пойдешь в нефрологи или инфекционисты? Только в психиатрию. И коллеги оценят, и пациенты знающие проникнутся.

– Коллега, – осторожно вопросил Деменко, – а может, моя консультация вам нужна?

– Жжете, коллега, – я рассмеялся. – Нет, я в норме. А вот моя старшая уверена, что Тимошенко именно воскрес, так как она с Лукановым вместе его реанимировала. Я же думаю, что просто в суматохе слишком быстро записали его в жмуры.

– Луканов – педант. Странно, что ошибся. Но ладно, бывает. С таким ужасом, что творился в тот день, и зануда мог лажануться.

– Мог. Вот и я думаю, что ошибка. А Тимошенко…

– Перебесится. Я и не таких убежденных видел. Успокоится и будет жить дальше, а не успокоится, так снова попадет ко мне.

– Как там твой контингент? – поинтересовался я, прихлебывая моккачино. Основная работа Деменко – в городском психоневрологическом диспансере, у нас он числится на полставки да иногда забирает особо интересные случаи к себе в зоопарк.

Вадим неопределенно пожал плечами.

– Как, как… Реактивных психозов масса. Еще и старые проблемы обостряются. Вон вчера пятеро поступило с диссоциативным расстройством идентичности. Классические случаи – хоть студентам показывай. И позавчера семеро.

– Богатый улов.

– Слишком богатый, – он недобро усмехнулся. – В самые урожайные годы максимум по трое в две недели привозили, а сейчас двенадцать человек за два дня. И еще куча новых пациентов по домам сидят на гидазепамовой и сульперидной диете.

– Немудрено. Нечасто каждый пятый умирает – морги переполнены, на кладбищах очереди, как на концерт. Вот народ с катушек и слетает потихоньку.

Деменко мрачно хохотнул:

– Это да. У меня за последние дни такие экземпляры попадались, что истории болезни хоть в рамочку вставляй на память. Один красавец вчера сидит напротив и мне проникновенно сообщает, что он Петр Первый. Я ему говорю успокаивающе, мол, все нормально, есть у нас и императоры, и адмиралы, и даже короли. По-настоящему есть. В диспансере в седьмой палате даже король Людовик-Солнце проживает – если его назвать не по титулу, буйствует.

– И что твой пациент?

– А он мне спокойно сообщает, что он не царь Петр Первый. А теплоход «Петр Первый».

Я рассмеялся и хлопнул Вадима по плечу:

– Выдумал небось?

– Обижаешь. У меня такая работа, что и выдумывать ничего не нужно.

Он помолчал минуту, а потом тихо сказал:

– Сегодня Лену хоронят. Поедешь?

– Да, – коротко кивнул я.

Деменко знал про мои непростые отношения с женой. И с Леной. Потому его вопрос был неоднозначным, а взгляд – пристальным

– Да в норме я, в норме, – отмахнулся я. – Совсем деформировался. Вадим, честно, вообще ничего не чувствую. То ли работой все из себя выбил. То ли мерзавец я первостатейнейший.

– То ли не любил просто…

– То ли, – повторил я. – Поедем на твоей или на моей?

– На твоей, но я поведу. – Деменко наконец отвел глаза. – Я свою в сервис на днях отдал. А тебе после… сколько уже дней ты торчишь на работе?.. только за руль садиться.

– Хорошо. – Спорить не хотелось, да и смысл? – А то попадем к Машке в контору из-за моей невнимательности. Вот жена удивится.

– Как она?

– Кали. Богиня смерти. По телефону – сурова и неумолима. А так я ее не видел уже несколько дней. Сегодня она тоже на похоронах – ребенок у подруги умер.

– Умер… – отозвался эхом Деменко. – У меня в подъезде воспитательница детского сада с балкона бросилась. Вся младшая группа… У нее на глазах.

– Твою мать, – меня передернуло. – Умеешь ты вовремя новость сообщить.

– А говоришь, профессионально деформировался, – грустно улыбнулся Вадим и хлопнул меня по плечу. – Пойдем позавтракаем для начала. На голодный желудок трудно провожать в Аид, говорили древние греки.

– Выдумал?

– Обижаешь…

И я продолжил вместо него:

– У меня такая работа, что выдумывать ничего не нужно.

Деменко изобразил демонический смех, и мы направились в кафе при больнице в надежде, что в такую рань там обслужат изголодавшихся служителей Асклепия.

Около кладбища мы припарковались почти в одиннадцать. До похорон Лены оставалось полчаса.

Всю дорогу сюда я внимательно разглядывал проносящийся в боковом стекле город.

Он изменился.

Постарел.

Умер.

На улицах не видно детей. Весной скверы и дворы всегда полнились ребятней и молодыми мамашами. Теперь же мамы лежат в больницах под действием мощных транквилизаторов или рыдают в квартирах. По слухам, в городе не осталось ни одного выжившего младенца. Тех, кто постарше, кто пережил тот день, родители держат взаперти – боятся второй волны эпидемии. Только что ж это за болезнь, если до сих пор не выявили в крови ни вирусов, ни бактерий, ни грибков? Блоги пестрели однотипными сообщениями – смерть, смерть, смерть. А в новостях успокаивают, что так, дескать, далеко не везде и вообще не так. Кто прав? Обычная истерия социальных сетей или жесткая новостная цензура?

Мусор за эти дни никто не убирал. Кое-где баки едва виднелись из-под завалов или просто лежали на боку. Запах пробивался даже через закрытые стекла машины.

Да и кому какое дело до мусора, когда город вот уже несколько дней хоронит жителей – и днем, и ночью. Маша сказала, что морг переполнен, она не успевает готовить документы. Вчера звонил друг детства Олег из ментовки – появились первые случаи нелегального захоронения. Люди не хотят ждать, пока будут готовы бумажки. Люди хотят проститься с умершими и хоть как-то жить дальше.

На улицах то и дело глаз цеплялся за повязки на лицах. Я привык к такому в отделении. Но видеть весной, в ясный теплый день прохожих в марлевых и одноразовых намордниках…

Город боялся. И не знал – будет еще один удар или все уже позади.

У меня зрело ощущение, что это даже не удар. А так, легкий шлепок ладонью по щеке. И от этого шлепка все вдруг начало разваливаться. Но кто или что за этим стоит? Просто так люди не умирают – без симптомов и в одно мгновение. Это иррационально, не поддается сухой медицинской логике. Нет таких болезней, которые бы срабатывали как по будильнику у миллионов людей. И нет такого военного токсина, который бы столь избирательно выкашивал население.

Древние китайцы проклинали врагов чудным пожеланием – «Чтобы тебе жить в эпоху перемен». Я предчувствовал, что эта эпоха близится, если уже не наступила.

Мы с Вадимом немного прогулялись по кладбищу – и не по своей воле. Мы просто заблудились. Такого столпотворения погост наверняка еще не видел. Людей собралось столько, что, казалось, будто сама земля прогибается и стонет под их весом. Оградки сломаны во многих местах, кое-где сбита плитка дорожек. Травяной ковер изорван тысячами ног, прошедшими по нему сегодня, вчера, позавчера. То тут, то там среди грязи и редких островков яркой весенней травы виднелись тусклые белые цветы, собранные в крупные соцветия на толстых стеблях. На ходу я оборвал один такой и размял в руке, пока мы с Вадимом прорывались через похоронные процессии. Бархатистые лепестки были разделены посередине тонкими розовыми полосками – красивый цветок, но совсем незнакомый. Или просто раньше не замечал?

Многоголосый гомон постепенно слился в однообразный шум, который изредка разрывали звонкие женские причитания. За решеткой забора стояли сотни машин – все ближайшие окрестности запрудили черные автомобили и пузатые автобусы. Цветные легковушки терялись в черном цвете – он преобладал, подавлял.

Я уже не понимал, куда идти. Мобильный телефон оказался бесполезным – везде, где мы проходили, женский голос холодно сообщал, что сеть перегружена. Деменко, казалось, тоже растерялся – метался из стороны в сторону, хотя именно он договаривался о захоронении Лены и должен был знать, где находится могила. По его сбивчивым словам вперемешку с ругательствами, выбить место нынче – задачка еще та. Кладбища оказались не готовы к такому нашествию, а для расширения их границ необходимо столько разрешений от властей, что проще дать на лапу непосредственно работникам и рыть могилы на проходах.

Тут и там сновали шустрые бабки, замотанные в ветхие, давно потерявшие цвет шали и платки. Старухи, как призраки, просачивались через толпу любой плотности, проникали сквозь, казалось бы, монолитные стены кустарника. Одинаковый взгляд, похожие движения, даже сами лица и фигуры как будто повторялись. Атака бабок-клонов. Они споро, как на конвейере, раздавали разноцветные проспекты и брошюрки. А заодно вполголоса переругивались между собой.

Не успел я опомниться, как у меня в руке уже оказалась глянцевая бумажка с суровой надписью: «Ты погибнешь! Чтобы спастись, уверуй в истинного Господа». Ниже значился спонсор листка – «Адвентисты седьмого дня». Вадима перехватила другая шустрая бабка и одарила его проспектом с не менее оптимистичным заявлением: «Ты уже мертв!» О его душе и бренном теле побеспокоились «Свидетели Иеговы».

– Сектанты уродские, – выругался Деменко, вырывая мою синюю бумажку и присоединяя к ней свою зеленую, чтобы запихнуть их поглубже в мусорку. – И в такой день не могут успокоиться.

– А когда им еще вербовать? – резонно заметил я. – Лучшее время. Смерть и отчаяние.

Лишь через пятнадцать минут мы чудом вышли к могиле Лены. И то у нас были все шансы пройти мимо, если бы Вадима не заметил и не окликнул наш общий знакомый. Все же рост и лысина Деменко – отличный опознавательный знак в толпе. Батюшка уже заканчивал речь – и мы услышали только завершение о том, что Лена обретет покой и радость на небе, что боль и отчаяние остались в этом мире, а в другом ее ждет спасение.

Я прошептал вместе со всеми:

– Спаси и сохрани, Господи. Аминь…

Быстро перекрестился. Рука почти забыла это движение – и у меня получилось как-то неловко и скомкано. Господи, пусть Лене будет хорошо там.

Я слабо верю, я плохо умею верить, но ради Лены пусть за гранью что-то будет. Лучшее, чем здесь.

Люди начали потихоньку расходиться, черпая перед этим из холмика горсти земли и бросая их в темную яму могилы. Мама Лены тихо зарыдала и подалась было вперед, но ее перехватили мужчины рядом. Не удержали – она рухнула на колени в тягучую весеннюю грязь. Отец Лены подхватил жену под руки и почти что потащил прочь. И только тогда она закричала в полную силу. Как будто эхом с другого конца кладбища донесся еще один отчаянный, полный боли крик.

Я протолкался к краю и, когда начали закапывать могилу, попросил лопату у незнакомого мне паренька – то ли родственника, то ли коллеги Лены. Земля липла к черенку, оставляла жирные разводы на блестящем лезвии. И с каждым брошенным комком ко мне возвращалась боль. Как будто выдавливалась из ямы каждой новой порцией черной земли. Как там, в школьном курсе физики? При погружении в жидкость тело вытесняет объем жидкости, равный собственному? Так и здесь. Чем больше земли оказывается внизу, тем больнее становится оставшимся наверху.

Рядом со мной встал Вадим и, перехватив у кого-то хозяйственный инструмент, начал помогать. Все отошли в сторону, мы с Деменко мерно и молча засыпали могилу. Отдавали нашу подругу и любимую земле. Да, любимую – я понял это, когда боль подступила к сердцу и под веками резанул колкий песок.

– Иван? – Вадим приостановился и глянул на меня исподлобья.

– Любил… – пробормотал я, снова набирая полный ковш, – любил… Без всяких «не».

Вадим кивнул.

Всего через десять минут темный холмик высился над землей. Мы подровняли края, чуть утрамбовали рыхлый жирный чернозем. Сверху вместе с отцом Лены поставили тяжелый деревянный крест. Женщины украсили могилу бумажными цветами и венками. Потом будет все – и хороший памятник, и клумба. А пока так. Временно. Словно оставляя шанс на то, что смерть передумает и отпустит девушку.

Гости почти все разошлись. Только священник стоял невдалеке и что-то шептал Лениной маме. Молился? Успокаивал? Уговаривал?

Вадим дернул меня за руку:

– Пойдем, познакомлю с другом. Это он помог с местом.

Священник обнял на прощание женщину и благословил. Повернулся к нам, кивнул Вадиму и протянул мне широкую, мощную ладонь.

– Иерей Иоанн Ресин.

– Иван Корнилов.

– Тезка, значит. Рад знакомству.

– Спасибо вам, отче, за помощь. Без вас бы не справились.

– Да ладно вам, – неожиданно смутился иерей.

Вадим кивнул:

– Иоанн, мы бы не смогли организовать все так быстро. Удивительно, но сейчас самое дорогое – это могилы. Дефицит.

Я глянул в сторону – в отдалении две группы людей спорили за место. Раньше и представить такое было сложно – остервенело бранятся за могилу, того и гляди в драку полезут. Стало совсем тошно. Определенно, мир сошел с ума.

– Самое дорогое – люди. А перекупщики этим пользуются. Время бедствий, – спокойно проговорил Иоанн, внимательно изучая меня пронизывающим, цепким взглядом. – Година печалей. Нужно верить.

Я поморщился. Вот только проповедей мне сейчас не хватало.

– Верить? В кого? На все воля Господа, святой отец? Это его воля? – я широко повел рукой. Непонятно откуда у меня взялся этот сарказм. Вроде не такой уж я атеист, как Машка. А ведь вырвалось.

Священник еле заметно поморщился. Движение губ скрыла небольшая бородка. А вот яркие серые глаза на мгновение сузились – то ли в гневе, то ли в усталом отрицании.

– Не вам судить. И даже не мне… И я не святой. Если не знаете, как называть, можете отец Иоанн.

– Иоанн, прости, – вмешался Вадим. – Ивану плохо. Он с Леной был близок. – И уже мне: – Извини, Иван, что рассказываю о твоей личной жизни, но отец Иоанн не виноват в несчастьях нашего мира и в твоих тоже. Он помог нам.

Я до боли сжал кулаки – неприятно признаваться в глупости, даже если осознаёшь ее. И мрачно кивнул:

– Простите, отец Иоанн. Я и вправду повел себя грубо. Время такое. Некуда девать злость и усталость. И боль.

Священник кивнул:

– Да, сложно сейчас. Люди ищут ответы, люди ищут виноватых. И удобнее всего винить того, в кого веришь.

– Если веришь…

– Если, – согласился отец Иоанн, с прищуром всматриваясь в меня. – Вы – коллега Вадима?

– Да, точнее, почти. Я хирург.

– Хорошая специализация. Вадим оперирует душу, вы – тело. И вам, и ему будет много работы в ближайшее дни.

И совсем неожиданно Иоанн благословил меня:

– Пусть Господь помогает тебе в славном труде твоем, Иван.

– Спасибо, – оторопело ответил я. Такое отношение человека, которому я только что нагрубил, осознанно и глупо, поразило до глубины души. Он не только простил меня, что еще логично ожидать от священника, но и благословил искренне. Порой люди удивляют. Хорошо хоть иногда – приятно.

Мы, не сговариваясь, не спеша направились к выходу с кладбища. Перед отцом Иоанном люди расступались, потому мы могли идти рядом, бок о бок и спокойно говорить.

– У вас асфодель на рукаве, – улыбнулся священник, указывая на мою рубашку. Опустив взгляд, я увидел несколько белых пятнышек – еле заметные ворсинки на лепестках уцепились за плотную ткань.

– Простите, как вы сказали? – Название показалось мне смутно знакомым и в то же время чуждым.

– Asphodelus ,- повторил он. – Особый цветок. Древние греки высаживали его на могилах, чтобы мертвым было чем питаться. В клубнях растения много крахмала и сахара.

– Не знал, что такие цветы у нас растут, – удивился я. Даже Вадим заинтересовался и сорвал шишковидное соцветие.

– Не растут.

– Тогда откуда вы знаете, что это за цветок?

– В бытность мою военным человеком по делам миротворческим занесло меня в Южную Европу. Там этот цветок не редкость… – Священник помолчал и задумчиво продолжил: – Когда асфодели зацветают на лугах, кажется, будто все покрыто снегом. Только снежинки с крохотными пурпурными полосками.

– То-то я думаю, что название знакомо. Наверное, с биологии помню.

– Или с мифологии. – Священник взял у Вадима соцветие, размял, как я полчаса назад, и понюхал смятые лепестки. – Эллины верили, что эти цветы растут только в Аиде, царстве мертвых, а семена к нам попадают с посланцами смерти. Потому так часто асфодели зацветают на кладбищах.

– Вы же говорили – на лугах?

– То, что сейчас луг, вполне возможно, когда-то было местом упокоения.

Я осмотрелся окрест – везде, куда ни кинь взгляд, белели колоски асфоделей. И ни тысячи ног, ни грязь – ничто не могло нанести им вред. Казалось, что цветы нематериальны, неподвластны грубому миру живых.

– Странно. Откуда они здесь? Где мы, а где Греция?

– Сейчас много странного, Иван. И асфодель не так меня пугает, как повсеместное торжество смерти.

Вадим мрачно хмыкнул, но смолчал.

Разговору не суждено было продолжиться. Мы находились почти у выхода с кладбища – до кованой решетки ворот и редких перекрытий забора оставалось всего чуть-чуть, – когда невдалеке разыгралась безобразная сцена. Несколько вездесущих бабок-клонов ожесточенно дрались между собой – шипели, яростно ругались и вырывали друг у друга цветные листки-агитки. Прямо на наших глазах к ним подключилось пятеро молодых людей в одинаковых темных костюмах и белых рубашках. Все в округе остолбенели от удивления и шока. Все-таки в наше время такие склоки – редкость, а уж когда молодежь вперемешку со стариками – и подавно.

Во все стороны летели синие и зеленые листки. Похоже, адепты «Свидетелей» и «Адвентистов» не поделили территорию. Еще никогда я не видел, чтобы пастыри сражались за души настолько открыто и буквально.

Первым опомнился отец Иоанн – бросился в кучу-малу, выдернул оттуда одну бабку, вторую, выпихнул парня в костюме. Следом включились мы с Вадимом, потом и мужики из толпы очнулись от ступора. За пару минут мы разняли дерущихся, оттащили и придержали самых активных. Постепенно накал страстей стал спадать. Казалось – все, угомонили.

Но когда отец Иоанн отпустил самую шуструю и громогласную старуху, та обернулась и вдруг как ошпаренная отскочила шага на два, взвизгнув:

– Руки убери, нехристь поганый!

И плюнула под ноги священнику.

Отец Иоанн остолбенел. А через секунду рядом расхохотался Вадим. Следом за ним не выдержал я, а там грянули и прочие свидетели невиданного побоища. Смех странно звучал на пороге кладбища – слишком гулко, слишком звонко. И неуместно. Казалось, что от нашего островка расползалась тишина – замолкал плач и разговоры, стихали шаги и шорохи одежды. Смех был лишним здесь. Но никто из нас не мог остановиться. Даже у отца Иоанна появились морщинки в уголках глаз, а бородка дернулась из-за с трудом скрываемой улыбки.

Религиозные старухи, поддерживаемые под руки молодыми коллегами в строгих костюмчиках, озлобленно смотрели на хохочущую толпу, а потом, словно по команде, рванули в разные стороны, как стая ворон зимним утром от метлы дворника. Неожиданно вспомнились слова Умберто Эко, что зло боится смеха и улыбки. Вскоре площадка перед воротами опустела, еще подхихикивающий народ расползся по дорожкам, только наша троица осталась.

И я увидел на выходе Бычару и Лысого – в тех же самых костюмах, в которых они заявились тогда в отделение больницы. Они смотрели на меня и только на меня. Я понял, что их хозяин тоже где-то рядом и желает поговорить с врачом, не осилившим спасение дочери.

– День перестает быть томным, – промолвил я, оборачиваясь к Вадиму и отцу Иоанну.

– В смысле? – не понял Деменко.

– Мне нужно поговорить с новыми знакомыми.

– Приятными знакомыми или не совсем? – прозорливо поинтересовался священник, разглядывая двух верзил.

– Скорее, второе. Но разговора не избежать – лучше сейчас, чем потом.

Вадим встревоженно спросил:

– Это то, о чем ты говорил? Из-за дочери Коломийского?

– Да.

Иоанн пожевал губами.

– Мы можем зайти в церковь при кладбище. Оттуда вы позвоните в полицию или друзьям.

– Не надо. Надеюсь, что до полиции не дойдет. Вадим, подожди меня около машины, хорошо? До свидания, отче. И спасибо.

– Иван, – священник внимательно посмотрел мне в глаза, – я буду в церкви, если что, заходите. Они не посмеют.

– Спасибо, – повторил я.

Кивнув Вадиму и новому знакомому, я не спеша направился к боевикам. В том, что у них именно такая профессия, сомневаться не приходилось. Да и чем еще они могли пригодиться Коломийскому? Не интегральные же уравнения решать или составлять бюджет для организованной преступности города на следующий год. Не то соотношение IQ и мышечной массы.

– Доброго дня, господа, – почти весело поприветствовал я их. – Не меня ищете?

– Какой же это день добрый? – проворчал Лысый, кивая на толпы людей за воротами кладбища. – Ну и юмор у вас, доктор.

– Уж какой есть, медицинский. Что привело?

– Наш шеф желает сейчас поговорить с вами.

– Я не желаю. Уже все сказал. Операция прошла, причина смерти пациентки в ее пристрастиях к наркотикам. Дело закрыто. Что еще?

– Еще вам надо пройти туда, – Бычара указал на стоянку.

– Нет. Если вашему шефу так хочется пообщаться, пусть приходит ко мне в отделение. Сейчас разговаривать не желаю – я только что близкого человека похоронил.

– А тебя и не спрашивают, мужик. – Бычара плавно скользнул поближе и перехватил цепко мою левую руку.

– Убери грабли, – ласково попросил я его.

– Еще и борзеет, – делано удивился Бычара, зажимая локоть в крайне болезненный захват. – Топай ножками, доктор, пока кость не треснула случайно.

Я чуть поддался ему, сделал шаг вперед. «Цива» легко выскользнула из кармана, раскрылась с негромким щелчком, подчиняясь резкому повороту кисти. А там уже дело за малым. Как производитель писал – «Вы наносите удар, Spyderco Civilian делает все остальное». Острый клюв керамбита вспорол ткань костюма, прорезая с одинаковой легкостью что шерсть, что синтетику рубашки, что кожу и плоть руки. Серрейторное лезвие многочисленными зубцами глубоко грызануло боевика. Инстинктивно он дернулся и выпустил мою руку, что и требовалось. Следом я ударил вверх и наискось, прочерчивая по щеке Бычары яркую полосу. Плавно и быстро повел ножом обратно, чтобы еще разок резануть урода по морде лица…

…И еще прежде, чем почувствовал холод металла, услышал у виска тонкий, почти музыкальный щелчок предохранителя. Памятный со времен армии – такой же родной и успокаивающий, как звуки при сборке «Винтореза», когда одна за другой детали встраиваются на положенные места, превращаясь в совершенный инструмент.

– Доктор, – угрожающе прошипел Лысый, – нож бросьте. Хорошо?

– А если нет? – я еще пытался бравировать.

– Тогда, сука, я сам тебя пристрелю, – проревел Бычара, зажимая рану на руке.

Чуть скосив глаза, я увидел черный ствол родного отечественного ПМ, а в нескольких метрах за спиной Лысого – спокойно идущую от входа Машу. Она безразлично мазнула взглядом по нашей небольшой пантомиме, а пока я соображал, что же делать, протопала мимо, даже не окликнув, и скрылась в дверях церквушки.

Оно и к лучшему.

Еще не хватало ее защищать – тут самому непонятно, как выкручиваться. Где та косичка, за которую можно выдернуть себя из болота?

Но обидно, что даже не испугалась и не забеспокоилась. Ну, сам виноват – чего ей переживать за почти чужого человека, разве что живущего на одной жилплощади.

– Доктор? – с нажимом повторил Лысый. – Вас ждут. Не заставляйте меня стрелять.

Я бросил ему под ноги нож и, уже не оборачиваясь, направился за Бычарой к стоянке. Лысый следовал позади, чтобы пресекать возможные выбрыки. Подошли мы к не самому дорогому «Лексусу», если вообще применимо понятие «недорогой» для этой марки машин. Черный цвет немного бликовал на солнце, и казалось, что есть в нем некая красноватая глубина. Как будто машина на самом деле темно-темно-багровая. Когда открылась задняя дверь и меня впихнули в салон, стало понятно, что я не ошибся. Все внутри было в багровых тонах: панели красного дерева, кожаная обивка сидений, даже тонированные стекла пропускали только приглушенно-красную часть спектра.

На заднем сиденье сидел крупный мужчина и спокойно меня разглядывал. В полутьме я не разобрал цвет глаз, но показалось, что они светлые. Черты лица скрадывались красноватым свечением, выделялся тяжелый волевой подбородок без всяких там гламурных ямочек. Короткая стрижка почти не прикрывала торчащие большие уши. Вот только улыбки они не вызывали. Этот мужчина вообще был защищен от шуточек в свой адрес особой угрожающей аурой, таящейся даже в простой неподвижности.

Коломийский подождал, пока я усядусь, затем холодно произнес:

– Здравствуйте, Иван Игоревич. Я давно хотел вас увидеть.

– Не так уж давно, Игорь Валентинович, – в том же тоне ответил я. – Всего лишь несколько дней.

– За это время случилось столько, что «давно» подходит лучше всего. Я, например, потерял дочь и отца.

– Соболезную.

– А вы, Иван Игоревич?

– Нет, Бог миловал.

– Бог да, он такой. Милостивый. Люди намного меньше. Зря вы поспорили с моими подчиненными. Лучше решать вопросы… более благоразумно.

Прозвучало это совсем не угрожающе, но я все же разозлился.

– Ваши люди сами полезли.

– Они всего лишь пригласили.

– Всего лишь?! Дулом к виску?

– Если бы вы упорствовали дальше, – ответил олигарх, разом растеряв деланое безразличие, – у них было право прострелить вам ногу и притащить ко мне за шиворот. Это ясно?

– Только лишь для того, чтобы вы просто меня увидели? Или какие вопросы есть?

– Не надо торопиться, доктор. Я еще не принял решения относительно вас. И спешка может обернуться совсем не в вашу пользу.

– Да кто вы такой, чтобы решать? – психанул я.

– Отец девушки, умершей в вашем, дорогой доктор, операционном зале.

– И сколько вам нужно времени, чтобы решить? – Меня уже несло, и останавливаться я не собирался. Никогда не любил, когда на меня давят, особенно как сейчас – спокойно, одной позой и обстановкой.

– Иногда хватает и одной секунды.

Я скорее угадал, нежели увидел, что Коломийский улыбнулся. Неожиданно пришла мысль – все это не более чем проверка. Но зачем и для чего?

– Что вы хотите узнать? – продолжил я резко. – Были ли шансы у вашей дочери? Да, были. Если бы она не накачивалась наркотой по самые брови. Но даже если б она выжила на операции, более чем вероятно, ее бы добили осложнения. Тем более в случае многочисленных внутренних повреждений.

– Это я знаю. Меня больше интересует, сделали вы все для нее или нет. Только это и важно.

– Я сделал все, что зависело от меня. А почему вы не сделали все, что зависело от вас, чтобы дочь не подсела на дрянь? С вашими-то возможностями?

Коломийский повернулся ко мне всем корпусом. Хмыкнул.

– Не ожидал, Иван Игоревич, что вы умеете так кусаться. Даже в заведомо проигрышном положении.

– Не знаю, в каком я положении, – угрюмо ответил я, – но молчать не собираюсь.

– И не надо. Я поискал информацию о вас, Иван Игоревич…

– И?

– Некто Кинни говорил – чтобы распознать стоящего врача, выбирайте того, у которого еще сохранились миндалины и аппендикс. У вас они есть, Иван Игоревич?

– Присутствуют. И крайнюю плоть мне тоже не обрезали.

Местный феодал фыркнул, то ли иронично, то ли одобрительно.

– Мои информаторы сказали, что вы хороший специалист. Ранее у вас ошибок не было… – и после паузы добавил: – Почти.

Я напрягся.

– Если вы о том парне…

– О нем, о нем, Иван Игоревич. Но я поговорил с врачами, они считают, что вины вашей нет. Каждый в той ситуации мог ошибиться. Да и редки инфаркты у семнадцатилетних. Но это неважно, дела давно минувших дней. Я поговорил и о моей дочери. В общем, некоторые специалисты считают, что спасти было можно.

Коломийский сделал паузу. Я тоже молчал. Что тут скажешь. Все возможно в этом мире, но не все случается.

– Но большинство все же сделали неблагоприятный прогноз, Иван Игоревич. Так что я, пожалуй, вам поверю. Да и… скажу честно… я давно уже смирился с тем, что дочь долго не проживет.

– А помочь ей не могли?

– Мог. Пробовал. Помогал. Но она упорно шла к смерти. А я, поверьте, Иван Игоревич, за свою жизнь повидал достаточно наркоманов, чтобы знать, чем это заканчивается. Всегда.

– Тогда зачем?

– Хотел с вами познакомиться, – на этот раз чуть напряженную улыбку олигарха я рассмотрел точно. – И убедиться лично в очередной раз, что я умею разбираться в людях – работа обязывает.

Я осторожно потер подбородок:

– Тогда больше претензий ко мне нет?

– Нет, претензий нет. А вот интерес есть.

– Какой же?

– Мир изменился, Иван Игоревич. Многие еще не хотят этого признавать. Но… считайте, что у меня есть нюх на такие вещи. Может, благодаря ему я и выплыл в девяностые. И думаю… хм… даже знаю, что скоро понадобятся самые разные люди. Например, хороший хирург. Чтобы выжить. И мне. И вам.

– Э-э-э… спасибо.

– Еще не за что, – усмехнулся Игорь Валентинович и неожиданно протянул мне руку.

Я, чуть помедлив, пожал ее.

– Спасибо, что сделали для Даши все, что смогли.

– Это моя работа.

– Да… это ваша работа. Иван Игоревич, не буду вас дольше задерживать. Ребята отдадут нож. Вот, возьмите мою визитку. Если что, звоните.

– Извините, у меня с собой нет своей…

– Не надо, – прервал Коломийский. – Ваш телефон, Иван Игоревич, у меня есть. До свидания. Рад знакомству.

– Я тоже, – неуверенно ответил я и, мягко щелкнув ручкой двери, вышел из машины.

Вдалеке увидел Машу – рядом с ней стоял Вадим и, вот уж неожиданность, друг детства Олег, капитанствующий в полиции. Позади виднелся отец Иоанн. Вся честная компания бросилась ко мне, едва машина Коломийского отъехала с эскортом из еще одного черного «Лексуса».

– Ну как? – спокойно поинтересовалась Маша.

– Выяснили? – жестко спросил Олег.

– Мир или война? – взволнованно прогудел отец Иоанн.

Только Вадим смолчал, впрочем, его выразительно вскинутые брови говорили сами за себя.

– По очереди, – я облегченно рассмеялся. И с удивлением глянул на Машу – когда это она успела Олега позвать. Больше некому – Вадим с ним незнаком, а в случайную встречу не верится. Молодец у меня жена, повелительница хладных трупов, спортсменка, комсомолка и просто красавица.

– Не поверите, но, кажется, у меня появился покровитель в преступном мире.

Олег расхохотался:

– Ох, Ванька! С твоим обаянием ты и в морге друзей найдешь.

– И жену, – добавил Деменко.

Ответом ему стал новый взрыв хохота.

В свое жилище мы с Машкой добрались только через три с половиной часа. Вначале завезли Олега на работу, потом Вадима домой – и все это через город, забитый пробками. Как Олег сумел столь быстро приехать – загадка. Особая магия полиции.

Солнце уже клонилось к закату, когда я припарковал машину около родного дома.

Перед самым подъездом я остановил Машу и тихо сказал:

– Спасибо.

Она удивленно вскинула брови:

– За что?

– За то, что не бросила. За то, что позвала Олега. За то, что была рядом.

Жена задумчиво хмыкнула и неопределенно повела плечами:

– Думала, что и спасибо не скажешь. Да пожалуйста. Для чего еще нужна жена?

И пошла впереди меня к дверям. Даже не оглянулась – иду ли следом.

Еще один день в неведомом новом мире закончился. Что он новый, заметили, наверное, даже самые закоренелые скептики. Испортилось что-то в часовом механизме мироздания – непредусмотренная высшим планом песчинка сломала зубец передаточного колеса, хитрая машинерия разладилась, и реальность стала распадаться на куски.

Я устало плелся по лестнице, придерживая Машу за руку. Как ни странно, но после такого богатого на события дня, когда сил – и душевных, и физических – просто не осталось, захотелось доказать себе, что я еще что-то могу, на что-то способен. Что я еще жив. И Маша, кажется, тоже была не против, во всяком случае, и слова не сказала, когда я на первом этаже прошел мимо лифта.

Хотелось забраться на Эльбрус, прошагать весь Тибет насквозь, залезть без страховки на Эйфелеву башню или просто наколоть дров. Ну, или подняться по лестнице на восьмой этаж. Раньше, лет пятнадцать назад, я на этот самый этаж взлетал. Прочитал на каком-то дурацком сайте, что так можно проверить, насколько ты будешь выносливым в сексе. Мол, если хватило тебя три раза сгонять до третьего этажа и обратно, значит, в постели будешь ого-го – дыхалка и сердце как у супермена. Трижды три – на героя посмотри. Но бегать туда-сюда без всякой видимой цели – как-то странно со стороны выглядит. Еще соседи по подъезду санитаров вызовут или полицию. Вот я тогда и решил, что родной восьмой этаж – это самое то. Если что – домой тороплюсь.

Сейчас ни о каком сексе я и не думал. Женщина, которая меня привлекала, лежит под двумя метрами чернозема. А та, что идет рядом, давно уже вызывает чувства сродни скорее заботе, нежели желанию. Странно, что все так получилось. Мы ведь были когда-то чудесной парой – так говорили все знакомые, да и мне так казалось.

Пятый этаж я одолел уже с трудом. В груди с натугой работали кузнечные мехи, разжигая рядом с сердцем нешуточный пожар. Даже в горле запершило. Вот тебе и приехали – тридцать пять лет, а дыхалка уже никуда не годится. Жена следовала за мной легко и спокойно, даже дыхание у нее не сбилось. Собрав все силы и волю, я чуть ускорил шаг, перепрыгивая через ступеньку и оставив-таки Машу позади. Хрипло дыша, преодолел последний лестничный пролет.

Ощущение дежавю ударило наотмашь, как снежок, прилетевший в голову неожиданно и непонятно откуда. Больно, звонко, холодно.

Все было как пять дней назад. Запах лекарств на площадке, врач, мрачно курящий рядом с квартирой соседки, дверь Галины Федоровны, распахнутая настежь.

– Что… случилось? – с трудом переводя дыхание, спросил я.

Врач глянул на меня с интересом. Да уж, картинка маслом – пыхтящий мужик, весь мокрый, с дикими глазами. Маньячина, только сбежавший из ПНД. Врач повернулся к Машке – его взгляд разом потеплел. А что, Маша – девушка симпатичная. Даже простая одежда этого не скрывает. А после такого альпинистского подъема жена и подавно смотрелась чертовски соблазнительно – грудь под футболкой тяжело вздымается, губы чуть приоткрыты, румянец на щеках. Я прямо сам залюбовался.

– Соседи? – поинтересовался врач.

– Аг-га, соседи. Что… случилось-то?

– У вашей соседки сердечный приступ. Умер у нее кто-то?

Маша тихо ответила:

– Муж. Пять дней назад. В тот день. Только сын да сестра остались.

– Гадство, – врач сплюнул. – И самое паршивое, сейчас везде так.

Я боком протиснулся в дверь соседки. Аккуратно снял ботинки – Галина Федоровна всегда держала квартиру в чистоте. Мне совсем не хотелось добавлять к грязным следам врачей еще и свои. Нет, коллег я прекрасно понимал. И квартиры бывают разные, и должностная инструкция для работников «скорой помощи» категорически запрещает разуваться на вызове, а бахил на скромную зарплату врача не напасешься.

С удивлением для себя самого помог Маше снять кроссовки. Поймал ее изумленный взгляд и кивнул в сторону залы.

В квартире запах лекарств усилился. Словно я попал в помещение советской аптеки. В современных фармацевтических заведениях такие ароматы встречаются редко. М-да, стерильная память прошлого.

Громко играла музыка.

Восемнадцать лет – это не много,

Когда бродишь по Тверской да без денег,

И немало, когда сердце встало,

А от страны тебе пластмассовый веник .

Шевчук – неожиданно. Нет, такая музыка когда-то частенько доносилась из квартиры Галины Федоровны – пока ее сын Боря не попал в армию. Раньше-то порой даже соседи снизу прибегали, умоляли прекратить рок-концерт в одиннадцать вечера. Боря никогда на децибелы не скупился – старался включить так громко, чтобы все стали счастливы и никто не ушел обиженный. Жаль, не всегда соседи понимают души прекрасные порывы. И потому Шевчук сегодня меня удивил. Вроде ж Борька сейчас на Кавказе…

Гнусное предчувствие сдавило горло. Я ускорил шаг и почти забежал в гостиную. Рядом с соседкой – белой, как привидение, и как будто полупрозрачной – сидела медсестра и держала ее за руку. Галина Федоровна тяжело дышала, кривя рот, словно ей больно проталкивать воздух в легкие.

– Что случилось?

– Боря умер, – горько ответила она. И зарыдала звериным, черным плачем.

Я не выдержал – этот тоскливый бабий вой заставил сердце дернуться в болезненной судороге, – сбежал на площадку, оставив Машу с соседкой. Врач смолил очередную сигарету. Глянул на меня понимающе, протянул пачку.

– Спасибо, – хрипло пробормотал я.

Пять затяжек в полной тишине.

Неожиданно врач сказал:

– Уволюсь я, пожалуй. Сил нет.

Я выдохнул слова вместе с дымом:

– Что, херово?

– Ага. Каждый второй вызов. Смерть, смерть, смерть… И не прекращается.

– А я останусь. Иначе вообще некому…

– Наш? – Врач глянул с интересом.

– Хирург.

Устало облокотившись на стену, он неожиданно протянул мне маленькую серебристую фляжку.

– Будешь?

– Нет, – мотнул я головой. – И хотел бы, в больнице тоже задница полная. Но мне еще с женой нужно поговорить. А это лучше на трезвую голову.

– Это да… – согласился мужик и сделал долгий глоток. Запахло хорошим коньяком. – Как знаешь.

От соседки вышла медсестра. Провожающая ее Маша замешкалась в коридоре с кроссовками. В спину им ударили начальные аккорды той же песни ДДТ. Шевчук хрипло запел по второму кругу:

Умирали пацаны страшно,

Умирали пацаны просто,

И не каждый был снаружи прекрасным,

И не все были высокого роста.

Врач обернулся к моей жене:

– Присмотрите за ней. Инфаркт я не подтверждаю, похоже, приступ стенокардии. Все, что нужно, мы дали – думаю, через полчаса полегчает. Говорите, у нее муж умер в тот день?

– Да, – кивнула Маша. – Галина еще в себя не пришла, а тут этот звонок.

– Бедная женщина, – вздохнула медсестра.

– Присмотрите за ней, – повторил врач и, сгорбившись, направился по лестнице вниз, даже не глянув в сторону лифта. И через несколько секунд мы с Машей остались на площадке одни.

Жена по-детски обхватила себя за плечи и, наклонив голову, беспомощно сказала:

– Представляешь, Ив, там почти все в части умерли. Не один Боря. Как у нас… Получается, и вправду так везде? Что происходит?

– Не знаю, Маруська, – растерянно ответил я. От ее неожиданной слабости стало неловко – надо было защитить, утешить. Но что-то мешало.

– Обними меня, Ив, пожалуйста, – вдруг попросила Маша.

Я не мог отказаться. Да и если честно, не хотел. Мы стояли на грязной полутемной площадке, но на сердце вдруг стало очень светло – словно вернулось нечто давно забытое, чему даже названия не осталось.

А из полуоткрытой двери доносилось почти что пророческое:

Чем ближе к смерти, тем чище люди.

Чем дальше в тыл, тем жирней генералы…

Здесь я видел, что, может быть, будет

С Москвой, Украиной, Уралом…