Глава 5

В зал я вернулась не то через пять минут, не то через десять, время рассыпалось в моей голове на мелкие осколки и я никак не могла собрать их воедино, чтобы понять, сколько же меня на самом деле не было. В голове царила какая-то липкая, тягучая пустота, в которой перемешались запах ночной террасы, звук его голоса и мое собственное дыхание, слишком частое для женщины, которая просто вышла подышать свежим воздухом.

Я опустилась на своё место и только тогда заметила, что пиджак всё ещё висит у меня на плечах. Я забыла его снять не потому, что было холодно, а потому, что не хотела расставаться с этим запахом цитруса и тёплого дерева, который успел стать для меня чем-то родным за какие-то полчаса. Я сидела на банкетном стуле в чужом пиджаке и чувствовала себя так, словно совершила нечто постыдное, то, что нельзя прятать, но и показывать людям тоже не стоит.

— Мам.

Я подняла голову, и сердце ухнуло куда-то вниз. Алина стояла рядом, положив руку на спинку моего стула и смотрела на меня сверху вниз, тем особенным взглядом, который дети почему-то усваивают ещё в подростковом возрасте и который способен превратить взрослого человека в нашкодившего котёнка. В её глазах не было злости и это пугало меня больше любых криков: там было разочарование, то самое, тяжёлое и вязкое, которое не смывается извинениями.

— Алин, — начала я, но голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Ты можешь объяснить мне, что происходит? — спросила она вполголоса, наклонившись так близко, чтобы её слова не услышали за соседними столами, где гости уже вовсю обсуждали что-то своё, наполняя бокалы и смеясь над шутками тамады.

— Ничего не происходит, — ответила я слишком быстро и мы обе поняли, что это ложь.

— Ничего? — Она кивнула на пиджак, по-прежнему прикрывавший мои плечи, и в её голосе прозвучала та ледяная вежливость, которой я её никогда не учила. — Это чей пиджак?

— Я вышла на террасу, там оказалось прохладно, и один из гостей проявил любезность…

— Максима, — перебила она, и имя это прозвучало как приговор. — Это пиджак Максима. Я видела, как он накинул его тебе на плечи. И не только я, все видели, мам.

Я молчала, потому что внутри меня всё онемело и ни одного внятного слова не могло родиться в этой вакуумной тишине. Что я могла сказать ей? Что этот мужчина смотрел на меня так, будто я всё ещё имела значение? Что он сказал мне, что я красивая и я поверила ему, хотя не должна была верить уже никому и ничему?

— Мам, ты понимаешь, как это выглядит? — продолжала Алина, и её голос дрогнул, предав ту неуверенность, которую она так старательно прятала за напускной строгостью. — Ты мать невесты и твоё место здесь, за столом. Ты должна вести себя… ну, прилично, что ли. А ты танцуешь с мужчиной, который младше тебя на тринадцать лет, потом уходишь с ним на террасу, возвращаешься в его одежде… Люди смеются, мам. Надо мной смеются и над всеми нами.

— Кто смеётся? — переспросила я, хотя уже знала ответ, чувствуя, как по спине разливается противный холодок стыда.

— Все! — выдохнула она, и её глаза блеснули тем влажным блеском, который я так боялась увидеть в день её свадьбы. — Подружки Леры уже переписываются в телефонах, я видела! Они строчат друг другу, пока тамада развлекает гостей. Они говорят, что ты охотишься за молодыми, чтобы отомстить папе. Понимаешь? Мне стыдно. Это позор, мам. Просто позор.

Я слушала её и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, как будто кто-то невидимый медленно затягивает верёвку у меня на шее. И самое страшное заключалось в том, что она была права — абсолютно, безоговорочно права, и я не могла найти в себе сил возразить, потому что любое возражение было бы ложью. Я вела себя неподобающе, я думала только о себе, о том, как давно меня никто не называл красивой и не смотрел так, словно за моей спиной нет ни развода, ни двадцати пяти лет брака, ни усталости, которая въелась в каждую клетку. Я испортила ей свадьбу, этот единственный день, который должен был принадлежать только ей.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я не хотела, честно, Алин, я не хотела тебя подвести.

— Ты никогда не хочешь, мам, — ответила она устало, и в её голосе вдруг проступило что-то очень взрослое, какая-то давно накопленная усталость от моих вечных «я не хотела». — Ты просто делаешь то, что хочешь, а потом говоришь, что не хотела. Но это не отменяет того, что ты сделала.

Она развернулась и пошла к своему столу, к Лере и её подружкам, которые тут же сомкнули ряды, будто защищая невесту от опасной и непредсказуемой матери. Я осталась сидеть с его пиджаком на плечах, чувствуя, как мир, который на каких-то полчаса стал ярким и обещающим, снова стремительно сереет, теряет краски, возвращается в ту привычную, безопасную, такую тягучую монохромность, в которой я существовала последний год.

Я медленно сняла пиджак, расправила его на коленях, потом аккуратно сложила и положила на соседний стул — ровно, с той тщательностью, с какой люди наводят порядок, когда внутри у них всё разрушено. Я встала, поправила платье, глубоко вздохнула. Всё правильно. Я пойду к ней сейчас, извинюсь ещё раз, скажу, что устала и хочу уехать, что мне нездоровится, что я всё поняла. Я умею это делать. Я умею быть удобной, тихой, незаметной. Я годами оттачивала это мастерство, пока муж смотрел сквозь меня, пока дочь росла и они переставали нуждаться в моём присутствии. Я сделаю шаг в привычное мне русло.

Я сделала шаг к столу молодожёнов и вдруг увидела его.

Максим стоял у входа в зал, прислонившись плечом к косяку и смотрел на меня. По его лицу я поняла сразу, он слышал всё. Не часть, не обрывки, а каждое слово, сказанное Алиной, каждую ноту разочарования в её голосе. Он смотрел на меня без той снисходительной жалости, которой я так боялась, без осуждения и желания сделать вид, что ничего не произошло, он просто смотрел, и в его взгляде читалось то самое спокойствие, которое меня и пугало, и притягивало одновременно. «Я здесь, — говорил этот взгляд. — Я не ухожу».

Я замерла на месте, чувствуя, как между мной и дочерью, мной и этим незнакомым мужчиной, который за один вечер стал чем-то большим, натягивается невидимая нить, и если я сделаю выбор сейчас, её можно будет перерубить или сохранить навсегда.

«Что я делаю?» — билась в висках паническая мысль, заглушая музыку, голоса, звон бокалов. «Что я делаю? Что я делаю? Что я делаю?»

Но ноги не слушались. Они не несли меня к Алине, хотя голос разума твердил, что это единственно правильный путь, что мать невесты не сбегает с чужих свадеб к мужчинам, которых знает всего несколько часов. Ноги несли меня к выходу, к террасе, туда, где я обещала вернуться через час, хотя сама не знала, сдержу ли слово.

Я остановилась ровно посередине зала, между миром, который принадлежал моей дочери и миром, который неожиданно позвал меня. Я повернула голову в сторону Алины, она сидела, отвернувшись, что-то говорила Лере, и плечи её были напряжены. Я повернула голову в сторону Максима, он не шелохнулся, только чуть приподнял бровь, словно спрашивая: «Ну что?»

И в эту секунду, на середине этого чужого банкетного зала, среди чужих тостов и чужого счастья, я поняла, что сейчас сделаю то, чего не делала уже очень давно. Я сделаю выбор. Не тот, который удобен всем, не тот, который правильный и который я должна сделать по всем правилам приличия. А тот, который хочу сделать я. Первый за год, а может, и за несколько лет выбор не ради кого-то, а ради себя.

Я вздохнула, расправила плечи и сделала шаг к нему.