Глава 8

Если уж день не задастся, так с самого начала, вяло думаю, собирая осколки разбитой тарелки. Это уже вторая за утро. И не то чтобы целенаправленно бью, нет, одну локтем случайно зацепила, другая из рук выскользнула — пальцы вдруг ослабли.

И такие минуты слабости накатывают через каждые пять-десять минут. Словно во мне, как в детской игрушке, кончается завод, а потом кто-то невидимый, сжалившись, повернёт ключик — и я трюхаю себе потихоньку дальше, до следующей остановки. Странное ощущение полусна-полубреда, сыгравшее со мной вчера злую шутку, нет-нет, да вернётся, и уж тогда мне становится совсем худо.

Ян, видя такое дело, оттесняет меня от печи и сам достаёт горшок с упаренной пшёнкой. И правильно, а то ведь точно, опрокинула бы, и остались бы мужички без завтрака. Упускаю момент, когда присела за стол, ловлю себя только на том, что вяло ковыряюсь ложкой в каше, а есть что-то не хочется. Поднимаю голову — и встречаю обеспокоенный взгляд Васюты.

— Да ты здорова ли? — спрашивает он. Ему-то самому бессонница нипочём: встал легко, как будто не полчаса сна урвал, а полноценную ночь, и копьём успел намахаться, и Яна пуще прежнего нагрузил, даже Хорса по двору погонял — и свеж, и бодр. А я почему-то как варёная.

Муромец щупает мне лоб, трогает ладони.

— Холодные, как у лягушки. И глаза твои мне не нравятся, смурные какие-то. Никуда я тебя сегодня не пущу. Пусть наш сэр тебя посмотрит, авось поможет чем.

Мне и самой не хочется никуда отпускаться, а вот полежать бы, отдохнуть… Но как представлю, что приедет сейчас лучезарный и сияющий и начнёт хлопотать надо мной, время и силы тратить — становится неловко. Да и дорого это время, не хочется день упускать. Многолетняя привычка выходить на работу при любых обстоятельствах берёт своё. Ничего, перетерплю.

Но от одного только взгляда на костюм для верховой езды мне делается нехорошо. Мало того, что придётся напяливать эту амуницию, так ещё в седле трястись несколько часов… Может, всё-таки разрешить похлопотать над собой? Хоть немного, в порядке исключения?

Кое-как переодевшись, запахиваю плотнее куртку. Кажется, меня знобит. А сердце подсказывает, что солнце на дворе всё выше, жарче, поэтому в ожидании паладина выползаю, как моль бледная, на крылечко — погреться. Кладу руки на тёплые перила. Васюта, зайдя со спины, бережно меня обнимает. От него исходит горячая волна, не хуже, чем от целительных ладоней сэра Майкла, и я прижимаюсь к нему сильнее и даже жмурюсь от удовольствия.

Васюта ласково ерошит мне волосы.

— Не обидел я тебя ничем, голубка? — Я только головой качаю, невнятно что-то промчав: говорить неохота. Так бы и задремала в его объятьях. — А то ведь глаза у тебя с ночи на мокром месте были, и подушка отсырела. Я ещё решил, — может, сон плохой? Что, не помнишь? — Помедлив, снова качаю головой. Не помню. — А чувствуешь себя как? Болит что?

— Чувствую… — Я не сразу подбираю определение. — Как будто меня до донышка выпили. Досуха. Никогда со мной такого не было.

— Угораздило тебя, — говорит он с досадой. — Недоглядел я. Не иначе, как вчера под луной пересидела.

— Ну, сидела, шила, так свет был очень уж хорош, можно было без лампы обойтись. А что в том плохого?

Тёплые большие ладони по-прежнему гладят меня по голове, массируют виски, затылок, шею. Никогда бы не подумала, что эти пальцы, коими Васюта без труда баловства ради давил грецкие орехи, могут быть такими ласковыми.

— Зелень ты ещё, со своей силой управляться не научена. Эх, Ваничка, другого тебе Наставника бы, не меня, да нет поблизости Обережников. Лунный свет — он силы раскрывает, даже самые малые. — Васюта делает паузу. Видно, что-то обдумывает. — Да не в том беда, что ты его набралась, а в том, что всё затем потратила — и сама не знаешь куда. Точно не помнишь, что во сне видела? Плохо. Покамест вот что сделаем. Расскажу, как Майкл силу набирает, попробуй и ты так, да продержись до его приезда, он в энергетике лучше разбирается. А сейчас глаза закрой, спину прямее держи. — Осторожно расправляет мне плечи, заставляет вытянуться в струнку. — Видишь, в этом деле тоже стойка важна, как и в воинском. Руки подними вверх, к солнцу, к небу. И впитывай ладонями и солнце, и неба синеву: в них силы немеряно, сколь ни черпай — не убудет. Тяни на себя, набирайся.

Я послушно подставляю ладони. Тепло, конечно, приятно, но не так, чтобы недомогание моё как рукой сняло.

Хотя… и в самом деле, немного отпускает.

С улицы доносится знакомый сдвоенный цокот копыт. Вот и сэр Майкл, с Лютиком, конечно. Но только движения паладина, когда он спешивается и следует к нам, как-то странно скованны, и когда он приближается, глаза мои сами собой распахиваются широко-широко.

— Вот если бы сам с тобой не был, Ваня, — медленно говорит Васюта, — так и решил бы, что вы с ним вместе где-то всю ночь колобродили. Краше в гроб кладут, пожалуй.

Да, выглядит наш сэр несколько утомлённо. Глаза запали, как после бессонной ночи, сам бледный до синевы, даже золотые кудри потускнели. Неужели и я такая, что Васюта нас поневоле сравнивает? Вымученно улыбнувшись, он здоровается. Жестом отметает вопросы, зависшие у меня на языке, и обращается к Муромцу.

— Васюта, нужно поговорить. Простите мою бесцеремонность, Иоанна, но мне хотелось бы обсудить с нашим другом кое-что наедине.

— Может, чаю? — робко предлагаю я. — Потом, когда вы закончите…

— А поставь, лапушка. Мы скоро подойдём. — Васюта распахивает парадную дверь перед сэром. Тот, на мгновение задержав на мне взгляд, болезненно морщится, снимает с руки кольцо и чуть ли не силком надевает мне. Ошеломлённо сжимаю пальцы в кулак: кольцо велико, тяжело и вот-вот соскочит.

— Здесь ещё осталось немного энергии, дорогая леди, похоже, это вам не повредит. Мы займёмся этим немного позже.

Ой, божечки, да он еле на ногах держится, куда ж ему ещё и меня лечить? Самому бы кто помог. Горестно вздыхаю и бреду в свою тихую заводь… На кухню, короче.

— Ян, есть у нас мёд или малиновое варенье?

Тот, закинув посудное полотенце на крючок, обозревает полки с бакалеей.

— Не. Кончилось всё. Нужно? Пойду к соседям загляну.

Он уходит, как мне кажется, с облегчением, и только сейчас я вдруг понимаю, что всё утро Ян старается не встречаться со мной взглядом. Он по-прежнему доброжелателен и услужлив, но… как-то начал меня стесняться, что ли? Или я его? А что ты хочешь, Вань, шепчет внутренний голос, ежели его дядька сегодня на законном месте не ночевал — что ему думать? Где ему было ночь коротать, дядьке, кроме как с тобой? Конечно, парень в растерянности: как ему теперь к тебе относиться? У тебя ж вроде статус малость изменился…

Да какой там статус, решительно обрываю сама себя. Всё, как было, так и осталось. Уезжать, конечно, будет тяжелее… да сделанного не воротишь. Однако прочь все эти мысли, они только расслабляют, к делу, Ваня. Забыла, зачем пришла?

Всем нам сейчас не помешал бы хороший травяной чаёк: витаминный, бодрящий и обязательно с мёдом, чтобы прогреться. Посмотрим, что тут у нас в застеклённом шкафчике. На верхних-то полочках — жестянки с разными чаями, это я уже знаю, а вот средние и нижние заставлены мешочками с подозрительно душистым и шуршащим содержимым. Раньше было недосуг, а сейчас самое время устроить ревизию.

Так, это у нас противовоспалительное и антисептическое — зверобой, календула, девясил, возьмём их на случай, если сэр подхватил инфекцию. А вот тут в мешочке — сушёный клевер, хорош для повышения иммунитета, берём и его. Добавим мяту, душицу, малиновый лист, липовый цвет, почек смородиновых… И откуда у Васюта столько добра? Не иначе, Гала расстаралась, те зелья, что не запакованы, а просто в пучки увязаны, живо напоминают мне о её печке-голландке с натянутой вдоль изразцовой стены бечевой, обвешанной душистыми вениками. Сгребаю мешки с травами в охапку и волоку на рабочий стол. И замечаю притом, что до сих пор держу безымянный палец поджатым, чтобы паладиновское кольцо не соскользнуло. Э-э, с чего, собственно, я взяла, что оно велико? Сидит себе ни свободно, ни тесно, а как надо. Странно. Сэр, хоть и аристократ, и кисти у него довольно изящные, но пропорциональны росту и мужской конституции, ему это колечко и на мизинец не должно налезть… Пожав плечами, возвращаюсь к травкам.

Пожалуй, тут нужен заварочный чайник побольше нашего обычного: вот тот, что на стеллаже с посудой, на верхней полке. Ох уж эти мужчины, загоняют самые ходовые предметы на верхотуру, им-то с их ростом — никаких проблем, а мне хоть подпрыгивай. Без особых усилий волоку тяжеленную табуретку и, уже сполоснув кипятком добытый чайник, спохватываюсь: это — я, в таком состоянии, сама справилась? И мебель двигаю, и по полкам скачу, умирающая?

Что-то там дорогой сэр говорил об остатках энергии в колечке?

Только успеваю заварить сбор кипятком и прикрыть чайник парой полотенец, как появляется Ян с горшочком мёда. Вместе собираем чайный стол.

— Ты как? — спрашивает Янек.

— Лучше. Ян, всё в порядке, слышишь? — У него вдруг краснеют уши, он, наконец, решается посмотреть на меня прямо. — Всё по-прежнему, и не бери ничего в голову. Я его у тебя не отнимаю, слышишь? Через несколько дней уеду — и всё у вас будет как раньше.

Он собирается что-то сказать, потом только кивает. Ну, вот и ладушки. Пойду ещё на крылечке постою, подожду, пока мужчины приватную беседу закончат.

А снаружи-то славно, день уже вовсю разгорелся. Разворачиваю ладони к небу. Теперь, когда мне заметно легче, можно включить воображение, чтобы уж использовать Васины советы в полную силу. Ведь если мои придуманные замочки на сердце оказались самыми что ни на есть настоящими, почему бы не вообразить ток этой самой пресловутой силы? Мысленно тяну носом воздух из небесной синевы, чистый, ядрёный, как после грозы, заставляю его вместе с кровью пройтись по телу раз, другой, третий… Руки-ноги ощутимо согреваются, но, что самое интересное — теплеет и кольцо! Жар от него расходится волнами, захлёстывая макушку, стекая на пятки… Вот теперь мне совсем хорошо!

Возвратившись на кухню, приоткрываю крышку заварочного чайника и вдыхаю целебный бодрящий аромат. Не всё вам одному лечить, сэр Майкл, мы ведь тоже могём кое-что маленько. Поддавшись старой привычке, оставшейся после одной из холодных зим, когда у нас в целом квартале полетело отопление почти на месяц, возлагаю ладони на крутые глазурованные бока. Кольцо печёт изнутри, чайник снаружи, ни толики тепла не пропадает.

— Давай, что ли, твоего чаю, лапушка, — говорит Васюта, заходя в обнимку с дорогим гостем. — Видишь, сэру нашему совсем неможется. Не возражай, — отмахивается от протестующего жеста паладина, сам тем временем быстро меня оглядывает. — Красу нашу поправил, а на себя-то силёнок не хватает, Воин Господень…

— Ты ему настойки своей предложи, — советую, разливая чай по большим пол-литровым кружкам. Для трав мензурки не годятся, тут «настоящая» посуда нужна. — Постой, дай-ка, сама, а то сейчас полкружки плеснёшь, а надо-то всего чуть. — Добавляю мужчинам по чайной ложке настойки прямо в кружки, туда же — мёду. — Да, будет немного горчить, это из-за девясила, зато на пользу пойдёт.

В кухне сразу пахнет цветущим лугом. Васюта, отхлебнув, кивает одобрительно. Сэр Майкл обхватывает кружку, грея ладони… у-у-у, видать, колотун у него ещё тот, вон как пальцы напряг, чтоб не дрожали… делает для пробы глоток и удивлённо вскидывает на меня глаза. Ага, пробрало, а сейчас ещё как побежит огонь по жилочкам!

Едва ли не залпом он осушает кружку, протягивает мне. Я с готовностью затворяю свежую порцию.

Вторая кружка пьётся медленнее, с растягиванием удовольствия, с пробивающимся на скулах румянцем. Я подкладываю ему под руку чистое полотенце: надо думать, сейчас сэра кинет в пот как следует, после двух таких бадеечек с мёдом, да с липовым цветом, да с малиновым листом. Наливаю и третью кружку, спохватившись, двигаю ближе к гостю блюдо с пирожками. Подперев щёку рукой, любуюсь красивыми мужчинами — а что не полюбоваться, если хороши — и ловлю ласковый взгляд Васюты. Невольно улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Так и смотрим друг на друга.

— Иоанна, — окликает сэр Майкл, и я стряхиваю оцепенение. — Прекрасный чай. Не знал, что вы ещё и травница.

— Какая там травница! — улыбаюсь я и ему. — Травницы и собирают, и сушат, у них для каждой травинки свой час и заговоры, а я просто пользуюсь: это ж меня отец научил, он любил такие чаи. А у деда пасека была каждый год на новом лугу, вот он у нас был травник настоящий. Я от них только науку сборов переняла, не больше.

Сэр Майкл, выразительно подняв бровь, рассматривает пустую кружку, и я невольно кидаю взгляд туда же. По ободку ёмкости нимбом зависает устойчивое золотое сияние.

— А ведь мы с вами ещё не работали с предметами, — говорит сэр Майкл. — Вы что же, зарядили чай? Но тогда вам нужно было достаточно восстановиться, а в кольце оставалось немного… Или вы и с кольцом справились?

— Ну, так, — подаёт голос Васюта, — я ж видел, как ты иногда заряжаешься, рассказал, а схватывает она быстро.

— Только со слов, так вот сразу? — сэр Майкл качает головой. — Впрочем, ничего удивительного. Я уже имел случай убедиться, что интуитивное мышление у нашей с вами подопечной весьма развито, в ряде случаев оно помогает ей найти решение совершенно оригинальным способом. Кстати, не всегда безопасным, поскольку последствия вами, Иоанна, не продумываются, не от легкомыслия, а по неопытности. — Покаянно вздыхаю. Похоже, сэр и впрямь приходит в себя, раз уж начал изъясняться столь витиевато. — И, раз уж мы об этом заговорили, может, вы объясните причину своего недомогания? Чем это вы занимались прошлой ночью?

От недвусмысленности вопроса меня прошибает пот, безо всякого чая. Васюта отворачивается, пряча улыбку. Сэр переводит взгляд с меня на него, затем опять на меня. Кажется, мы краснеем одновременно.

— Я… я имел в виду несколько иное, — смущённо поясняет он. — Безусловно, я рад, что вы, наконец, объяснились… — Как он, однако, тактичен! Только сейчас понимаю, что спросил-то он про ночь безо всякой задней мысли. — Однако, леди, когда я вас сегодня увидел, вы были полностью опустошены, вот я и хотел уточнить, на что же вы так потратились?

— И я о том же думаю, — подхватывает Васюта. — Глаза у неё с утра посеребрённые были, так бывает, когда под луной пересидишь. Вспомни, как высветилось вчера, хоть иголки собирай!

Мне становится досадно.

— Да что ты привязался к этой луне? Обереги я вчера шила, и Яну, и тебе, но только ничего такого после них не было. Никакой… силы, как ты называешь, я не чувствовала.

Муромец внезапно с досадой хлопает ладонью по столу.

— А кто заснул прямо за столом? Скажешь, не ты? А рубаху Яну перешил так, что парень сегодня дроты ломал об мишень, пришлось ему боевые давать вместо учебных? Это — как? Я-то сперва думал — нашло на мальца, а оно вон как выходит, что работает Ратиборец, силу-то подкачивает! Ян, иди-ка сюда!

Сэр Майкл постукивает пальцами по столешнице.

— Вы думаете? Говоря откровенно, обережничество меня как-то не интересовало, я считал его курьёзным, но совершенно бесполезным ответвлением от стихийной магии. Правда, мой отец упоминал как-то о некоем старце, но слухи, с ним связанные, более похожи на легенды, нежели рассказы о живом человеке, хоть и маге. Ян, могу я взглянуть на ваш этот… оберег?

Он сканирует Ратиборца столь тщательно, как будто перед ним — не фрагмент ткани с цветными нитями, а тяжелобольной. Ян стойко выдерживает щекотку, потому что — я это отчётливо вижу — сэр Майкл бомбардирует оберег несколькими видами аур, да столь плотно, что от столкновения с вышивкой от них то и дело сыплются знакомые бенгальские искры.

— Защита от огня, — наконец, выносит своё резюме паладин и скептически поджимает губы. — Никогда бы не подумал… Простите, Иоанна, — он спохватывается, — видит бог, я выразился так не от неверия в ваши силы, а потому, что впервые сталкиваюсь с обережной магией, как таковой. А ведь вы притянули к себе энергию лунного света не случайно, ваши энергетические составляющие схожи. Вы ведь, помимо стихийной защиты, поставили этому молодому человеку не что иное, как усилитель его способностей, катализатор, так сказать, причём, без обратной связи, вот что удивительно.

— Это как понять? — интересуется Васюта.

— Если я ставлю ауру на предмет, она держится до тех пор, пока с первоисточником — то есть, со мной, всё в порядке. Случись мне попасть в передрягу и исчерпать все ресурсы — моя аура временно истощится, что неизбежно повлечёт за собой гашение остальных, существующих автономно. Грандиозные описания колдовских замков, рушащихся со смертью создателей, возникли не на пустом месте. Дорогая леди умудрилась сделать свою защиту работающей не от себя, а непосредственно от носителя рубахи, в данном случае — от Яна. Чтобы с ней не случилось, её оберег проживёт до тех пор, пока не сносится материя, на которую он нашит. Уникально… Минуту. Вы говорили — оберегов было два? — У него на лице такое грозное выражение, что я готова залезть под стол. — Иоанна! — Сэр Майкл сдерживается, но в глазах его загораются сердитые огоньки. — Конечно, я понимаю, что вы ещё не полностью сориентировались в нашем мире, — говорит он, уже более спокойно, — но зарубите себе на вашем хорошеньком носу, что любое действо, каким бы оно не казалось вам — и не только на физическом плане, но и воображаемое, мысленное — может привести ко вполне реальному воплощению. Оберег Яна заряжен энергетикой до отказа! А вы ещё работали и с Васютиным? А… — он на миг запинается, подыскивая слова, — учитывая личную привязанность, вы наверняка вложили в эту работу куда больше, чем в первую! И уснули вы, скорее всего, от первичного истощения, вот что я вам скажу!

Я потерянно смотрю в пол.

— Майкл, — пытается за меня заступиться Васюта, но встречается взглядом с паладином и примирительно вскидывает руки. — Молчу, в этих ваших штучках я не разбираюсь. Только не слишком уж серчай, Наставничек, ты-то сюда нынче каким приехал? А ведь мог бы и сам поберечься!..

Сэр резко выдыхает и… становится кротким, как херувим.

— Благодарю, что напомнили, друг мой. Вы правы. Простите мне мою несдержанность. Однако, — он вновь постукивает по столу и смеряет меня взглядом, похоже — сканирующим, потому что я ощущаю едва заметное щекотание над головой, — мы разобрались только с одним вопросом. Стало ясно, куда девалась часть энергии собственной, а что касается приобретённой, от лунного света — до сих пор загадка. Энергопоток был, и немалый, но вот куда и кому он ушёл?

Он явно расстроен.

— Вы меня огорчили, дорогая леди. — И в голосе его столь неподдельная грусть, что я чувствую себя виноватой сразу и во всём. — Я надеялся стать вашим вторым наставником, но мне магия лунного света чужда, абсолютно. Это больше свойственно некромантам.

У меня даже спина леденеет от страха. Но тут опять вмешивается Васюта.

— Нет, погоди, друже. Не путай себя и её. Уж слишком ты торопишься. С луной, сам знаешь, многие дружат, не только маги: и моряки, и землепашцы, и травники, и ваши астрологи. У русичей, почитай, все обряды с ней увязаны, а что касается рукоделий женских, обережных особливо, — и он кивает на меня, — так там без этого не обойтись. Верно, Ваничка? И ведь заметь, что кольцо твоё она недавно под солнцем зарядила, иначе как ей самой было восстановиться так быстро? Было бы в ней что от некроманта — обожглась бы.

Наш паладин погружается в размышления.

— Теоретически возможно, — говорит, наконец, — при условии, что имеется врождённая способность сочетать в себе энергетику обеих природ, и солнечной, и лунной. Да-да, иногда такое встречается. Дайте-ка кольцо, Иоанна, мне любопытно на него теперь взглянуть.

— Не могу, — отзываюсь растерянно. Уже с минуту, как только заговорили о кольце, я пытаюсь его снять, чтобы вернуть владельцу — и ничего не получается. Мне жутко неловко. — Простите, сэр Майкл, но оно не снимается. Смотрите сами. — Протягиваю руку с уже посиневшим от бесплодных попыток пальцем.

Тяжёлая серебряная печатка свободно проворачивается вокруг своей оси, но застревает на суставе. Невольно обращаю внимание на то, что пальчики-то у сэра намного мощнее, такие не то, что меч, но и Васютино копьё удержат, и понимаю, что его кольцо действительно изначально было мне велико. Оно… оно на мне подсело, как Васютин браслет.

Муромец одобрительно хлопает паладина по плечу. Такого толчка запросто хватило бы, чтобы сбить с ног моего Лютика, но сэр даже не дрогнет. Он сияет от непонятного мне счастья и осторожно сжимает мою ладонь в своих.

— Дождался-таки, — Васюта, похоже, доволен. И я понимаю, что меня только что во второй раз "окольцевали", как выражается Лора.

— Ух, ты! — не выдерживает притихший было Янек. — Так у Ванессы теперь два Наставника, что ли? Пойду, скажу Петрухе, что он проспорил! — и, увернувшись от незлобного дядькиного подзатыльника, пулей вылетает из дому.

— И что? — спрашиваю сердито, чтобы скрыть смущение. — Паладинов-женщин всё равно не бывает!

Сэр Майкл сдерживает улыбку.

— Вы и не будете паладином, Иоанна, я просто поделюсь с вами частью того, что сам могу. В сочетании с навыками лучницы и обережницы из вас получится очень интересный персонаж, смею заверить. Уникальный. Я уже горжусь вами.

У-у, оказывается, у него ко мне чисто исследовательские интересы, а я-то, грешным делом, надеялась, что хоть чуточку привлекаю его не как перс — а как женщина. Эта сторона моей натуры весьма огорчена.

Васюта хитро грозит мне пальцем. Вот чёрт, он меня прочитал, сканирует не хуже сэра. Надо спросить, может, это у него тоже навык? Пусть поделится.

Он трогает сэра за плечо.

— Майкл, ты сам-то как? Если в порядке, то я отъеду подежурить, как договаривались. Думал Ваню нынче дома подержать, но раз такое дело — можете и проехаться.

— Да, пожалуй. Будет нелишним показать ей технику зарядки, — отвечает сэр, думая о чём-то ещё. — Вот что, дорогой друг, побудьте ещё немного. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. — Отчего-то его последние слова меня напрягают. Он успокаивающе поглаживает мои пальцы. — Нужно, чтобы вы кое-что вспомнили, Иоанна. Нет, со вчерашним инцидентом разговор закончен, меня интересует кое-что другое, что может оказаться в вашей памяти. Скорее всего, эта информация кем-то закрыта, и я подозреваю, кем, но нам с Васютой она необходима, поэтому я и прошу его остаться.

— А что именно?

Я в недоумении. Кажется, со времени пребывания в этом мире я только и делаю, что рассказываю о себе всё чуть ли не каждому встречному. О чём я могла умолчать?

— Вчера у Галы я видел вашу девочку, ту, что вы спасли, помните? До этого мне не приходилось наблюдать Королевский Рубин в действии. Впечатляет, и весьма, но меня больше интересуют обстоятельства его активации. Гала отмалчивается, а вы уже достаточно знаете её характер, чтобы понять: большего из неё не вытянуть. Иоанна, повторюсь, это важно. Расскажите всё, что знаете.

— А вы ей поможете? — с надеждой спрашиваю я.

Сэр Майкл судорожно вздыхает.

— Видите ли… Ах, вы имеете в виду девочку? Ей моя помощь уже не требуется. — Должно быть, я бледнею, потому что он торопится меня успокоить. — Дорогая, вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что всё уже сделано без меня, причём наилучшим способом. Регенерирующей магии Королевского рубина подвластно то, что даже нам, паладинам, не под силу. Иоанна, вы нам поможете?

— Я… да конечно, о чём речь? Только я не знаю, что именно вас интересует, какие подробности? Понимаете, это был мой первый день здесь, в вашем мире, и я настолько вымоталась, что он для меня прошёл как в каком-то угаре. Я толком-то ничего и не помню.

— Вы не станете возражать, если я немного подтолкну вашу память?

— Это как же? — Я поневоле заинтересовываюсь. Гипнозом, что ли? Поначалу кажется, что так и есть, потому что сэр снимает с шеи тяжёлый золотой кулон, который запросто можно использовать в роли маятника для введения в транс. Однако вместо того, чтобы качнуть блестящую вещичку перед моими глазами, паладин протягивает её мне.

- Возьмите, Иоанна. Эта вещица в числе прочих полезных дел может устранять ментальные блоки, а у меня есть основания думать, что вам поставлен как минимум один. Просто зажмите в кулаке и не отпускайте. Теперь расскажите нам всё, что знаете о Королевском Рубине.

И мне приходится во всех подробностях описывать тот вечер: как мы с Галой нашли тронутую солнцем пахучую тушу раптора, как ведунья заставила меня искать причитающийся именной бонус, как я купилась на её обещание, что моей «крестнице» найденное непременно поможет, как кружила в нерешительности и, наконец, собралась с духом, нашла, вытащила, перепачкалась, как Гала отказалась взять камень в руки… Тут кулон ощутимо выстреливает искрой. Я ойкаю. Сэр Майкл обжимает мой кулак ладонью.

— Продолжайте. Итак, что она сказала?

Забытые фразы всплывают в памяти.

— Она назвала его — Совершенный рубин. Сказала: он-то нам и нужен. И ещё добавила: мёртвого из могилы поднимет.

Кажется мне, или глаза паладина увлажняются? Но голос его спокоен и доброжелателен.

— Дальше, — только и просит он.

И вдруг его кулон начинает раскаляться. Я пытаюсь разжать пальцы, но паладин сжимает их сильнее, быстро пододвигает свой стул ко мне.

— Терпение, дорогая, я сейчас обезболю. Сделаем немного иначе… Васюта, и вы тоже смотрите. — Кладёт руку мне на лоб — и пропадает. Исчезает вместе с кухней, нет, это я исчезаю.

Я снова в Галином доме, перед заштопанным хрупким телом, и завёрнутый в грязную тряпицу Королевский Рубин ощутимо оттягивает мне руку.

— Действуй, — подталкивает меня хозяйка. — Раз сегодня твой день… Не бойся, я рядом: и подскажу, и подправлю. Руку держи над камнем. Которая у тебя рабочая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень сейчас через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст. Терпи, будет неприятно.

Ой, нет, лучше бы родить…

— Терпи, — слышу резкий оклик Галы. Стискиваю зубы. И вдруг чувствую, как невидимые сильные руки сэра сжимают меня в объятьях, ощутимо облегчая боль. Мне легче, настолько, что я могу уже воспринимать показ отстранённо, словно наблюдатель, а не действующее лицо. С моей ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя и раскатывается плёнкой по искалеченному телу, пока оно, наконец, не оказывается полностью упакованным в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

— Хороший из тебя проводник, — слышу ведунью и чувствую на лбу её руку. — Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь — и забудешь боль, и саму процедуру тоже забудешь, иначе будет перегруз, потому что регенерация — это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится — и рассыпается.

— Одноразовый…Что смотришь?

— Не поняла, — пытаюсь стряхнуть оцепенение. — Что ты до этого сказала?

— Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится. Пять тебе, Ванесса.

…- Хва-тит, — умоляю, с усилием выдираясь из воспоминаний, — пожалуйста, хватит!

— Уже всё, дорогая, — слышу голос сэра Майкла. — Возвращайтесь. Вы меня слышите? — Он встревожен. — Васюта, смотрите же! Здесь ещё что-то!

А меня тем временем подхватывает и закручивает невидимый смерч, вынося прямёхонько из дома с дорожкой, вымощенной жёлтым кирпичом, прямо в…

Мой мир.

Мой дом.

Мой маленький зал. Я сижу за тем самым журнальным столиком, где давно обустроено любимое Норино лежбище, сижу, скукожившись, с тлеющей сигаретой, которая вот-вот обожжёт мне пальцы. Я — курю? И не втихаря, на кухне? И при девчонках?

Впрочем, кажется, я даже их не замечаю. У меня одна мысль так и долбит в виски: как им сказать? Как им сказать? Не поверят…

— Мам… — Машка настойчиво трясёт меня, я смотрю непонимающе. Она отбирает у меня окурок, гасит в пепельнице. Решительно говорит: — Мам, хватит. Она ещё найдётся.

Сонька распахивает настежь балкон, я всей грудью вдыхаю свежий, насыщенный влагой, как после проливного дождя, воздух.

— Мам, она найдётся, слышишь? Нора найдётся, — как маленькой, повторяет Машка. — Хватит курить, ты уже зелёная вся. Мы расклеили объявления, и нам звонят правда, всё не те собаки находятся.

Тут я начинаю неудержимо рыдать. Они совсем теряются.

— Ма-ам, — Машкин голос дрожит, и я с трудом беру себя в руки. — Ну что нам сделать, чтобы ты успокоилась? Ну, скажи!

С другой стороны меня обнимает Сонька. Девочки мои… У меня не будет другого случая. Вытираю слёзы.

— Всё сделаете? — спрашиваю. Они с готовностью кивают. — А если я попрошу…

— Всё! — говорят они хором.

И я собираюсь с духом, потому что запрашивать подобное от современных детей — практически дохлый номер.

— Сотрите игрушки со своих компьютеров.

У них вытягиваются личики, а я безжалостно повторяю:

— Все. Даже "косынку", чтоб ей пусто было. Сотрите навсегда. Можете считать это блажью, но только так я успокоюсь, обещаю вам.

И, чтобы придать вес своим словам, сгребаю с журнального столика полупустую пачку сигарет, пепельницу и иду выбрасывать. Возвращаюсь в комнату и ловлю девчачьи переглядывания.

— Мам, — жалобно говорит Сонька, — ну, хоть Дьяблу можно оставить? У меня Амазонка уже на восьмидесятый уровень выведена… — Должно быть, я очень уж страшно бледнею, потому что Машка в сердцах отвешивает ей плюху и уходит в детскую. Может, они и решили, что с матерью что-то не то от потери любимицы, но пойдут на самые страшные жертвы.

Надо видеть их скорбные лица, когда девчата включают оба ноутбука и, не заморачиваясь с каждой игрой по отдельности, форматируют жёсткие диски! Горло у меня сжимается. Хоть они и легкомысленны, но слово своё держат крепко, и пока я жива — пока проекция моя жива, наконец, понимаю! — новых игр не заведут. И хотя бы за это я спокойна. Ибо теперь некий любитель реалити-игр, гордо именующий себя Миром, до них не дотянется. Просто не будет повода.

Лезу в карман за мобильником.

Пока нутра ноутбуков щёлкают, урчат и стирают всё, что положено стереть, размечают, загружают, устанавливают, разыскиваю номер двухгодичной давности. И говорю с председателем Липецкого клуба кинологов. Беру у него нужный телефон, созваниваюсь ещё раз.

Скорбное выражение на лицах девиц сменяется возмущённым.

— Мама, — яростно шепча, перебивают они друг друга, — Не смей брать нового щёнка! К тому же, они сейчас стоят жутко дорого! Ты что, не веришь, что Нора вернётся?

— Вернётся, — отвечаю твёрдо. — Но надо же вам на что-то теперь переключиться, вот и займётесь воспитанием…

— А когда Нора придёт, что мы с ними будем делать? Велишь отдать кому-нибудь? Ты же сама говорила, у нас и с одной собакой тесно!

— Ну… — говорю я. — Будет у нас две собаки. А что тут такого? Пока не попробуем, не узнаем, каково это. Собирайтесь, едем.

Они не верят своим ушам.

— Прямо сейчас?

Радостно визжат и бегут переодеваться. А я выгребаю заначку, отложенную на отпуск, отыскиваю ключи от гаража и машины, выхожу во двор…

И не могу понять, в чём несообразность. Меня здесь быть не должно. Что же получается: я или моё сознание попали в тело проекции? Временно перехватили управление? Ладно, посмотрим, что дальше. Вывожу старенький Шевроле из гаража. До Липецка по хорошей дороге добираться минут пятьдесят, и мне хочется гнать быстрее, но я сдерживаюсь, веду аккуратно.

Потом я вижу нас с девочками уже в квартире у заводчицы. В просторном манеже копошатся толстенькие, как поросята, невероятно милые маленькие лабрадошки, в складочках, как шарпеи, с торчащими хвостиками… Два мальчика и две девочки палевые, как Нора, а в сторонке безмятежно спит ещё одна — чёрненькая. Вот она просыпается и открывает чистые голубые глазёнки. Маруська охает и садится рядом с ней прямо на пол.

— Не продаётся, — говорит заводчица. — Себе оставляю.

Молча отдаю ей всё, что выгребла из заначки. Дама ошарашено смотрит и говорит:

— Тогда берите и второго. Родословные я сама в клубе выправлю и привезу.

Она вещает о прививках, кормах, режимах, подготовках к выставкам… А я думаю: второго? Сонька смотрит мне в глаза и медленно вытягивает из вольера палевую девочку. Прижимает к груди.

— Ну, — говорю я, собравшись с духом, — будет у нас три собаки, когда Нора вернётся. А что тут такого?

Мы возвращаемся. Девочки растаскивают щенят по углам, знакомят с новым домом, подбирают имена. На большом альбомном листе я расписываю график прививок, на другом — режимы кормления и прогулок, прикрепляю школьными цветными магнитами на холодильник: в кухне дети бывают куда чаще моего, вот пусть и следят. Проверяю, есть ли в наличии молоко, овсянка… Всё. Теперь тут и без меня обойдутся. Можно уходить.

"Молодец!" — весело шепчет мне в ухо звонкий женский голос. "Справилась!"

И снова перемыкает картинку. Меня затягивает в какой-то тоннель без конца и без края.

— Хватит, — я едва не рыдаю, — больше я не выдержу!

— Всё, Иоанна, всё, — слышу успокаивающий голос сэра Майкла. — Похоже, это был последний блок. — И чувствую, как из моей руки вынимают медальон. Разлепляю веки. Я вернулась.

Он заставляет меня отпить холодного чая. Промокает лоб полотенцем. Васюта, присев рядом на корточки, всматривается мне в лицо. Убедившись, что я прочухалась, поднимается.

— Майкл, что ты ещё понял?

— Многое, друг мой. Наша дорогая Иоанна уйму энергии потратила на поддержание связи с проекцией. Должно быть, она настолько часто думала о детях, что каким-то образом во сне с помощью подсознания проложила дорожку в соседнее измерение. Можно предположить, что обмен сознанием всё-таки проще, чем перенос тела, хотя и достаточно затратный по энергетике. Нашей подопечной хватило, чтобы полностью себя обесточить. Остальное… Над остальным нужно подумать. Остановимся пока на этом. Бедняжке сейчас и без того нелегко.

Я ставлю чашку на стол. Руки уже не трясутся.

— Я всё время о них думаю. Иногда запрещаю себе, но надолго не получается. Они же у меня игроки, геймеры; а я, как ту девочку вспоминаю, что со мной в одну заварушку попала, так боюсь панически, что их сюда тоже затянет.

— Уже не затянет, — говорит сэр Майкл. — Вы всё сделали правильно, дорогая, хоть и совершенно непостижимым способом. Надо бы мне проконсультироваться по этому поводу с…

И вдруг меня прорывает. Ничего не могу поделать, плачу, как в недавнишнем видении, не в силах остановиться. Сэр Майкл бережно притягивает меня к себе.

— Идите, идите, Васюта, мы же договаривались… Ничего, я справлюсь, — слышу сквозь слёзы. — Это естественная реакция на снятие блоков. Слишком большая нагрузка на психику.

— … Так, — говорит он решительно спустя какое-то время, — Иоанна, ставлю вас в известность, что у меня при себе ограниченный запас носовых платков и ни одной запасной рубашки. Может, вы всё-таки успокоитесь? Дайте, наконец, унять вашу головную боль. И знаете, что я вам скажу?

Я невольно прислушиваюсь.

— У вас прелестные дети. Удивительно красивые девочки

Слёзы мои немедленно высыхают.

— Правда?

— Жаль, что совсем не похожи на вас, — продолжает он. — Внешне, во всяком случае. Но кое-что из черт характера у них явно наследственное.

Я невольно улыбаюсь.

— Они обожают готовить. Лет с пяти им можно было смело доверить ножи и сковородки.

— Вот как? — говорит он как-то растерянно. — Даже это передалось? Нет, я хотел отметить цельность характеров, упорство, решительность, причём при кажущейся покладистости, уж это у них явно от вас. — Он слегка массирует мне виски. — Не хотите немного отдохнуть?

Кое-что вспоминаю и поспешно отодвигаюсь.

— Нет, — говорю, вытирая щёки. — Нет, никаких там внеплановых отдыхов и навязанных снов! Я слишком хорошо помню, как вы меня не так давно отключили на полдня из самых лучших побуждений; пожалуйста, не надо повторяться. Сэр Майкл, у меня уже шестой день пребывания, мне скоро в дорогу, и я не хочу терять времени. И если у нас намечены какие-то занятия…

Он сдерживает вздох.

— Иоанна, — говорит без упрёка, без осуждения, но я вдруг снова чувствую себя виноватой. — Я безмерно вам благодарен за то, что вы смогли своим замечательным чаем частично восполнить мои силы, но поймите: мне-то нужно гораздо больше, чем вам. У вас аура ещё совсем небольшая, для пополнения же моего личного запаса понадобится гораздо больше времени и усилий.

Мне нестерпимо хочется узнать, а на что же он, голубчик, так потратился? Если я ухнула на связь между мирами чёртову уйму энергии, так хоть дармовой, извне полученной, а он-то свою отдавал… Видимо, мысли мои, как всегда, прописаны чёткими буквами на челе, потому что сэр Майкл качает головой:

— Не спрашивайте, Иоанна. Я просто не вправе сейчас ничего рассказывать. Ну, хорошо, едемте. Даю вам полчаса на приведение себя в порядок и на сборы. Постараемся совместить занятия с подзарядкой.

Хочу возразить, что управлюсь гораздо раньше, но вовремя прикусываю язык. Что же я всё о себе-то думаю? Полчаса так полчаса.

На умывание уходит минут пять. Чтобы как-то занять оставшееся время, роюсь в сундуке, перебираю вещички. Вытаскиваю костюм, подаренный сэром, и замираю: целительная аура снова на месте. Наглядный пример обратной связи, так, кажется, дорогой сэр? Это что же получается: он сюда пришёл, выжатый, почище, чем я, а мне, непутёвой, отдал кольцо с остатком энергии?

Как там сказал Аркадий?

"Ло, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы…"

И я не встретила бы сэра Майкла. И… Васюту, конечно. И всех остальных. Выходит, не попади я сюда, не нашла бы таких друзей?

А чей это был голос, похваливший меня в странном сне? И чей ментальный блок? Первый-то, я уже поняла, Галы, а второй? И смогу ли я ещё раз связаться с Ванессой-два?

Видимо, следы глубочайшей задумчивости всё ещё пребывают на моём личике, потому что при моём возвращении сэр Майкл, окинув меня прозорливым взором, вновь подавляет вздох.

— Иоанна, — говорит он мягко, чрезвычайно мягко, сейчас наверняка последует какое-то поучение. — Вы меня весьма обяжете, если пообещаете не экспериментировать с незнакомыми для вас стихиями или явлениями. Поймите, последствие могут быть непредсказуемы и даже непоправимы. Обещаете?

Охотно, дорогой сэр. Вы совершенно правы. Я действительно бываю слишком легкомысленна, должно быть, виной всему — моё богатое воображение. Придётся приструнить его, чтобы не выдумывало лишнего.

***

Мы снова едем незнакомой дорогой: cэр Аркадий, догнавший нас в образе лабрадора, сэр Майкл, леди Иоанна и леди Нора. Весьма живописная компания, или, как здесь говорят — команда и занимаем собой почти всю мостовую. Ловлю на себе одобрительные взгляды прохожих и в очередной раз жалею, что нет у меня настоящего платья-амазонки. Вот когда вернусь, непременно пошью. И надо записаться в клуб верховой езды, хотя бы раз в неделю выкраивать время… Почему я раньше боялась лошадей?

Конечным пунктом нашего назначения оказывается та самая рощица, в которую мы с сэром Майклом заглядывали вчера, и я недоумеваю: на кой нужно было делать такой крюк? Поехали бы сразу мимо Галиного дома, я уж немного освоилась, дорогу-то знаю. Должно быть, это для того, чтобы я приучалась ориентироваться на местности. Ох уж мне эти Наставники, у каждого, должно быть, своя программа по обучению… Интересно, они их как-то состыковывают? И какой из меня, по их мнению, должен получиться перс?

Хотя, откровенно говоря, как Наставников я их не воспринимаю. Васюта… это Васюта. А дорогой сэр — не пойми когда, но уже успел стать мне другом, и на поводу у него я ведусь не из-за его статуса, а просто из-за нежелания огорчать, всё равно ведь настоит на своём. Может, это у него метода такая, паладиновская, воздействовать на учеников не давлением, не авторитарностью, а вот так — просто заставить себя полюбить?

Сегодня мы с Лютиком обучаемся галопу. Как объяснил сэр, при всём желании дорогая леди не сможет все оставшиеся квесты миновать лёгким прогулочным шагом, пора переходить на аллюры как таковые, а для посадки в дамском седле галоп даже предпочтительней рыси… Это я на слух запомнила, мне самой всё едино, что рысь, что галоп. Пока что этот самый, последний, ассоциируется у меня с названием какого-то старинного бального танца, не более. А вот то, что далее сэр небрежно заявляет о преодолении препятствий, меня не на шутку тревожит. Это что же — придётся брать барьеры?

Сэр, посмеиваясь, заставляет Лютика переступать через отдельные крупные ветви, разложенные на земле, и я поначалу сжимаюсь при каждом непривычном для меня сотрясении лошадиного корпуса, но постепенно успокаиваюсь и перестаю вцепляться в луку седла. Затем мы выходим на полянку, где уже не ветви, а довольно толстые брёвна, уложены рядком в полуметре друг от друга. Кавалетти, поясняет сэр Майкл, как будто это мне о чём-то говорит, это поможет вам с Лютиком подготовиться к прыжковым препятствиям. Обречённо смотрю на конструкцию. От уровня земли брёвна не так уж высоки, но в моих глазах это те самые гигантские барьеры, на которых всадники ломают себе…

… не думать о шее.

Аркадий-лабрадор неожиданно рычит. Не одобряет такой нерешительности. Поменяв тональность, слегка ворчит на Нору, та мило наклоняет голову, задумывается. И, что вы думаете, они делают? Не спеша трусят к этим самым кавалетти. Аркаша, а затем и моя красотка грациозно перепрыгивают все препятствия до единого, сперва друг за другом в оба конца, затем синхронно, и смотрят на нас с Лютиком лукаво: мол, слабо? Лютик, переступив с копытца на копытце, в запальчивости шагает вперёд.

— Просто не мешайте ему, Иоанна, — ободряюще говорит мне в спину сэр Майкл. — Это упражнение больше для Лютика, нежели для вас, поэтому предоставьте ему полную свободу.

И представьте, Лютик спокойно справляется! Правда, перед одним из препятствий он запнулся, пришлось сделать слишком длинный шажок, и сэр Майкл слегка корректирует расстояние, чуть передвинув это и последующие брёвна. Он прогоняет нас не менее десятка раз, причём в одном и том же темпе, и я замечаю, как постепенно Лютик переходит на свой определённый ритм.

— Хорошо, — наконец, сообщает сэр Майкл. Подзывает Василька. — Неплохая разминка. А теперь в том же темпе по кругу. Старайтесь удерживать равновесие за счёт ровной посадки и мышц пресса, ноги не напрягайте.

Держась рядом, он делает с нами несколько небольших кругов по поляне, пока с другого боку к нам не подкатывает ещё один мул, потемнее Лютика, синеглазый. Неосёдланный, естественно.

— Аркадий, я могу вас оставить за старшего? — спрашивает сэр Майкл. — Нам с Васильком тоже не мешало бы размяться. Не волнуйтесь, Иоанна, вы под надёжным присмотром. И не снижайте темп, дорогие мои!

А я и не волнуюсь, просто мне самой было бы интересно взглянуть на их игрища. Тем не менее, Аркаша не даёт нам отвлечься, увлекая за пределы рощицы. Не снижая темпа, конечно. Я уже чувствую настоящее удовольствие от быстрой езды. Это и есть галоп?

После того, как мы огибаем рощицу по наружному периметру пару раз, Аркадий решает, что мы достаточно выдохлись, и, слегка замедлившись, ведёт к леску неподалёку.

И там нам удаётся подсмотреть настоящую тренировку. Да на этой поляне чуть ли не ипподром обустроен! Лютик, как и я, боязливо поёживается, наблюдая, как Василёк с сэром Майклом перемахивают препятствия с меня ростом, а то и выше. Белоснежный жеребец, словно не замечая тяжести на спине, берёт барьер за барьером, одиночные, двойные… В тот момент, когда он взмывает ввысь, кажется, что и у него, и у всадника вырастают крылья, и на какой-то момент они парят, как в замедленной киносъёмке. Это немыслимо красиво. И снова я спрашиваю себя: почему я боялась лошадей?

— Одно обидно, Лютик, — дополняю вслух, — никогда нам не стать такими.

Рука Аркадия отбирает у меня поводья.

— Пойдёмте, Ванесса, а то малыш заревнует. Какой смысл сожалеть о том, чего вам не дано? Зато у вас обоих есть неоспоримые преимущества перед крупными всадниками.

— Например? — спрашиваю уныло. — И почему, кстати, я всегда упускаю момент, когда вы перекидываетесь?

— Не очень эстетичное зрелище, я стараюсь в это время никому не попадаться на глаза. Что касается преимуществ… Ваш малый рост, который вы считаете недостатком, сопровождается и меньшим весом, и большей проходимостью; мы с вами просочимся там, где не протиснутся тяжеловесы вроде Васюты и его Чёрта. Препятствия, они, знаете ли, разные бывают.

— Кстати, о Чёрте, — вспоминаю я. — Как вам удалось его сподобить на такое смирение? Помню, я даже удивлялась, на какое же время его хватит при таком-то характере… Долго пришлось его уговаривать?

— Вы не могли бы подарить мне этот цветок? — вместо ответа просит он.

Скромная ромашка притулилась на кротовой кочке; умудряюсь, склонившись с седла, сорвать её, протягиваю Аркаше.

— Спасибо, — он мило пристраивает цветок за ухо. — Я просто попросил Чёрта, как и вас сейчас. Вы захотели сделать мне приятное, и он тоже.

— И всё?

— И всё, — он обезоруживающе улыбается. — У нас с сэром Майклом многие навыки основаны на любви и привязанности.

Нас обгоняет взмыленный Василёк. Похоже, всадник тоже слегка в пене. Аркадий показывает ему большой палец: молодцы, мол!

— Куда это они?

— Остыть, искупаться. Тут речка неподалёку, — беспечно отвечает оборотник. — Могу и вас сводить, между прочим.

— Аркадий! — сердито шиплю я. — Что за шуточки! Как вы это себе представляете?

— Так я покараулю, — во взгляде его недоумение. Э-э, друг любезный, может, ты и в самом деле так наивен в житейских делах, но не ровён час проболтаешься Лоре, — и прощай, наша с ней девичья дружба! Рисковать единственной подругой я не хочу.

— Нет, спасибо. Что-то не хочется. К тому же, не хватает ещё напороться на нашего сэра. Этак, чего доброго, он тоже начнёт меня караулить, вместо того чтобы самому освежиться.

— Это он может, — кивает Аркадий. — С его-то чувством ответственности… Вы правы. Не будем ему мешать.

— Мне вот что интересно, — говорю. — Ещё с утра он был как выжатый лимон, потом вроде бы восстановился, но по его словам — слегка, и всё-таки у него хватило сил устраивать здесь этакое родео?

— Это входит в методику восстановления. Хорошая физическая нагрузка раскрывает энергетические каналы; подзарядка после неё более качественная. А вы, кстати, наблюдайте за ним и повторяйте; сэр не очень-то любит объяснять, предпочитает, чтобы его ученики больше занимались самостоятельно. Смело пробуйте за ним всё, что он делает сам, только советуйтесь, если берётесь за что-то для себя новое.

Ну, спасибо. Учту.

На солнечной поляне сэр Аркадй выбирает самое освещённое место, достаточно ровное, без ямок. Натаскивает сена из копёшки неподалёку. Умудрившись спешиться без посторонней помощи, присоединяюсь к работе, и даже Нора тащит в пасти пучки сушёной травы. Аркадий отводит Лютика в тенёк, показывает, как приучить коняшку пастись только с хозяйского разрешения, и мы отпускаем малыша покушать. А сами усаживаемся на солнцепёке. Я даже не спрашиваю, почему: мальчики, что меня окружают, ничего не делают просто так.

Скоро к нам присоединяется сэр Майкл, предварительно оставив Василька в компании с Лютиком. Паладин хорош, как никогда: на мокрых золотых кудрях ещё искрятся капли воды, глаза сияют от удовольствия, трогательная ямочка на подбородке так и притягивает взор… Он благодарно кивает нам и опускается на устланную сеном делянку. Блаженно смотрит в небо, прикусывая соломинку. Покосившись на меня, похлопывает ладонью рядышком с собой. Аркадий, недолго думая, плюхается и зарывается в сено по другую сторону, Нора, покрутившись, пристраивается у оборотника в ногах, а я что, так и буду столбом торчать? Чинно усаживаюсь.

Сэр Майкл вытягивается на душистой подстилке во весь свой нехилый рост, закрывает глаза, раскинув руки… развернув, между прочим, ладонями вверх. Ага, понятно. Заряжается. Подперев кулаком подбородок, наблюдаю. Он совершенно безмятежен и расслаблен, по лицу пробегают разве что тени от облаков. Не открывая глаз, тыльной стороной ладони снова похлопывает по местине рядом, под боком, явно намекая. Да?

— Ванесса, — шипит Аркадий, — о чём я только что говорил? Бросайте вы эти условности, занимайтесь делом!

Сэр Майкл улыбается… и словно уходит внутрь себя. Его улыбка всё более напоминает улыбку Будды, спокойную и отрешённую, и я каким-то шестым чувством понимаю, что от внешнего мира он уже отключён абсолютно, и ему всё равно, есть кто с ним рядом, или нет, женщина или никого… Хочешь учиться — наблюдай, учись. Работай, в общем. Внимательно смотрю, анализирую.

В общем, схема ясна.

Позитивный настрой обязателен, так же, как и при работе с оберегами. Подозреваю, что до седьмого пота он гонял себя ещё и для того, чтобы физической нагрузкой вышибить негативную дурь, подобно некоторым моим знакомым, что снимают стрессы в тренажёрном зале. Руки, развёрнутые к солнцу и к небу… это мы с Васютой проходили. И есть ещё кое-что, скрытое под улыбкой Будды, то, что объединяет паладиновские навыки с оборотническими и обережными…

Любовь.

Стараюсь скопировать безмятежно-спокойное выражение с лица сэра Майкла. Не спеша ложусь на спину, раскинув руки крыльями. Закрываю глаза.

"Таймер, Иоанна", — неожиданно звучит в моей голове голос сэра Майкла. Чуть не подскакиваю. "Мысленно задайте себе время зарядки, иначе переборщите, как с лунным светом. Сегодня вам и четверти часа хватит".

"А если всё-таки будет слишком много?" — осмеливаюсь спросить, тоже мысленно.

"Излишек сбросится в кольцо. Это аккумулятор. И не беспокойте меня больше, справляйтесь сами".

Очаровательно. Приятного сна, сэр Майкл, спасибо за доброту.

…Не знаю, как это он умудряется телепатировать свою милую улыбку? Но у него получается

Пятнадцать минут. Мысленно рисую цифру. Потом, подумав, накладываю её на воображаемый циферблат. Повторяю: пятнадцать минут, четверть часа. Эй, там, внутри, слышишь? Голос! Толкани меня под локоток, пожалуйста, когда время выйдет.

Я ловлю солнечные молекулы каждой клеточкой кожи. Представляю золотисто-голубые, как от тлеющих угольков, язычки, что разбегаются по мне: это солнечные и небесные крошки осыпаются дождём. Стараюсь вызвать на коже ощущение покалывания, которое впервые испытала, когда сэр Майкл вытащил меня с того света. И, кажется, у меня получается. Я собой довольна. Я люблю себя, люблю этот стог сена, который поделился с нами душистыми травами, люблю прогретую землю, Лютика, Аркадия, дорогого сэра, Васюту… Девочек моих родных, далёких… И даже этот чёртов мир люблю, за то, что дал мне стольких хороших друзей, тем более что я совсем недавно натянула ему нос, теперь можно и позлорадствовать…

И воспаряю.

Зависаю в этом небе, невидима, неслышима, бесплотна. До тех пор, пока подсознание, как я и заказывала, не толкает меня в плечо. Делаю вдох и возвращаюсь в собственное тело.

Глаза открывать не хочется. Тем более, сэр Майкл упоминал не так давно, что ему восстанавливаться далеко не полчаса, и время ещё есть. Однако моя-то подзарядка закончена, и как бы мне, такой белокожей, не обгореть. И вдруг ощущаю рядом нечто… некоего большого, сильного и надёжного, помимо сэра Майкла. И безошибочно определяю: Васюта.

Ох, говорю я себе. Ох, что сейчас будет… Что он обо мне подумает?

Он сидит рядом, смотрит задумчиво и грустно. Прижимает палец к губам: не мешай мол, остальным. Потихоньку тянет за руку, помогая встать. Вытряхивает из моих волос соломинки и вдруг целует. И я даже не думаю сопротивляться потому что — вот она, я, со своей любовью, а вот и он, Васюта, со своей. Как не поцеловаться?

Мы отходим в тенёк, оставляя на солнцепёке сэра Майкла и друида.

— Аркадий что, тоже заряжается? — спрашиваю шёпотом.

— Знамо дело, лапушка. Сила-то всем нужна.

— А ты?

— У меня своё. У вас от неба и солнца, у тебя ещё от луны, у меня от земли и огня. Природа разная, как наш сэр говорит. Главное, сумей вовремя отследить, когда пополнить, а ещё лучше — когда мы с Яном тренируемся, и ты себе время выдели, чтоб каждый день, не забывая… Давай-ка посидим, подождём их.

Притягивает меня к себе. Вдыхает запах. Я пахну душистым сеном, он — почему-то горячим железом окалиной… Северный Варвар. Русич. Мой.

— Красивые у тебя дочки, — неожиданно говорит он. — Вырастут — отбоя от женихов не будет. Родня-то есть ещё?

Я качаю головой.

— Уже нет. Отец семь лет назад как… ушёл, маме с братьями — три года. На одном пароходе плыли по Волге, утонули.

Три года прошло. А вспоминать до сих пор больно.

— Одни, значит…

Его Чёрт соизволил развалиться на траве, мы сидим, прислонившись к тёплой атласной спинище. Нора уже у наших ног, неподалёку мирно пасутся Лютик с Васильком.

Идиллия. Не хочется верить, что когда-то она закончится.

Мысленно фотографирую каждый кусочек этого вида, делаю раскадровку для панорамы. Это будет моё особое место, особый уголок в памяти, который я навек заберу с собой. Со всеми, кто на нём запечатлён. Навсегда.

Назад мы возвращаемся все вместе. И снова я не успеваю уловить момент, когда Аркадий перекидывается.

Я поглядываю на лабрадоров, на посерьёзневшую Нору, и вдруг думаю: а правильно ли я сделала, прикупив девочкам щенков? Нет слов, конечно, эта парочка забавных поросёнков сейчас загружает моих детишек и Ванессу-вторую по полной: и ночи им не спать, и луж бессчётное количество вытирать, и режим дня, и гуляния, и прочая и прочая… Не до компьютеров, да и на улицу почаще будут выходить. Это сколько мороки на меня свалится, когда мы с Норой вернёмся… О чём я только думала?

А о чём ты думаешь сейчас, Ванька? — окликает меня внутренний голос с затаённым одобрением. Ты хоть обратила внимание? За все эти дни ты впервые подумала: не «Если вернёмся», не «Может быть, вернёмся», а «Когда мы с Норой вернёмся».

Молодец. Пять. Так и продолжай.