Глава 12

Звонкий собачий лай прорывается на площадку вместе с носителями — палевым и чёрным лабрадорчиками. Не сговариваясь, девочки подхватывают собачат на руки, машинально гладят и вновь глядят на нас с Николасом во все глаза.

«Так и будем стоять?» — собираюсь высказаться, но в это время Рик, вроде притихший, вздрагивает всем телом, поднимает голову и издаёт восторженный звук — нечто среднее между шипением и бульканьем. Щенки на мгновение умолкают — и заливаются с удвоенной энергией. На весь подъезд. Я прихожу в ужас.

— Ник, проходим немедленно, иначе эти звонки всех перебудят! Рикки, да хоть ты замолчи, ты же постарше!

Родственник хватает меня за плечи и вталкивает в квартиру, умудрившись по дороге обнять Соньку, отодвинуть её с дороги, на миг выпустить меня из объятий и, захлопнув за собой дверь, подгрести к себе свободной рукой Машку… Стиснуть обеих как следует ему мешают только возмущённые зверёныши.

— Цыц! Тихо! — неожиданно рявкает Николас. И вслед за ним оглушительно шипит Рик. Все замолкают, как будто выключили звук.

— А… — говорит, запинаясь, Соня. — А чё это он тут раскомандовался, а? Мам, а ты где его подцепила, да ещё среди ночи?

— И кто он такой вообще-то? — подозрительно спрашивает Машка. — Только не говори, что это наш драгоценный папочка объявился!

У меня слова застревают в горле.

— Это не папа, — выдавливаю из себя. — Это…

И беспомощно оборачиваюсь к Нику.

Он стоит столбом, как будто увидел привидение. Судорожно сглатывает. И говорит растеряно:

— Опаньки…

В недоумении оглядываюсь.

И в дверях нашей тесной прихожей вижу самоё себя. Заспанную, в халате, небрежно накинутом поверх ночной рубашки, с рубцом на щеке, пропечатавшимся от подушки… Я… Вот блин, да как же выразиться. Я-вторая смотрит на меня и бледнеет. Хочет что-то сказать, переводит взгляд на Николаса — и бледнеет ещё больше. И совершенно уж мёртвым голосом произносит:

— Мага… это ведь ты?

Ник тяжело опирается на моё плечо. Слишком тяжело, едва не гнёт меня к полу. Испуганно оборачиваюсь — и вижу, что лицо у него ничуть не ярче, чем у моей копии… проекции, как же я сразу не догадалась!

— Ник, голубчик, что с тобой?

— Так, дамы… — Свободной рукой он опирается о стенку и уже сереет. — Мне срочно нужно хотя бы сесть…

— Мама! — в один голос жалобно говорят дочки. — Так ты которая из двух?

— Подождите, — бормочу, помогая Николасу сделать несколько шагов. У нас в прихожей не традиционная банкетка, а нормальный большой и прочный стул, специально поставленный, чтобы не только с комфортом обуться, но и залезть по-быстрому с него на антресоли, не вытаскивая каждый раз стремянку. И сейчас он, скрипнув, всё-таки с достоинством выдерживает тяжесть почти упавшего на него некроманта.

— Дай что-нибудь с себя, — не открывая глаз, шепчет Ник. — Кольцо хотя бы…

Да куда ему кольцо, на его ручищи… Пытаюсь расстегнуть браслет, но в спешке никак не могу подцепить защёлку, обламываю ноготь и соображаю: браслет тоже не налезет. Рву через голову кулон, безжалостно выдирая зацепившиеся за цепочку волосы, и сую некроманту. Зажимаю его кулак, только цепочка торчит снаружи…

Становится тихо. Слышно только частое и радостное дыхание лабрадорчиков на руках у девочек и тиканье часов в зале.

Ни в каком тоннеле он не был, с тоской и жалостью понимаю, вглядываясь в помертвевший лик без признаков жизни: даже нос заострился и скулы стали выпирать… Его завалил, как и нас с кидриком. Он просто успел раскрыть защиту. Я-то в тот момент ничего не сообразила, а у него магия — вся на рефлексах. А потом он не просто говорил со мной, но и держал себе лавину… Это же сотни тонн, это же гора, мама дорогая! А он читал нам лекцию о переносе и пытался уверить, что, спровадив домой, выберется спокойно сам. Ох, Ник…

Отвлекаюсь на движение его руки. Кулак разжимается, тонкой струйкой сыплется мелкий синий порошок, почти пыль — всё, что осталось от сапфира. На ладони лишь пустая оправа с цепочкой.

Он делает глубокий вздох. Я, наконец, могу пошевелиться. За моей спиной слышится шуршанье и дробный топот коготков — девочки опустили щенков на пол. С пояса срывается Рик …но мне сейчас не до него.

— Порядок, родственница. — Николас явно хорохорится, голосу не хватает прежней силы. Вздыхает ещё раз. — Почти хорошо. — Он всё ещё бледен, но хоть становится похож на живого человека. — Мне бы теперь… отлежаться немного. Я уж прошу прощения, дамы, но только я пустой, абсолютно. Нужно передохнуть.

— Пойдём.

Игнорируя мои попытки помочь, он, отмахиваясь — видите ли, мужская гордость не дозволяет — замедленно поднимается, и я за руку, как маленького, тащу его в зал. Проекция подаётся в сторону. Увидав большой диван, Николас издаёт придушенный вопль и незамедлительно рушится ничком. Диван крякает, но выдерживает. Николас запихивает под себя две думочки и блаженно замирает.

Мне остаётся только стащить с него рюкзак. Когда он успел его нацепить? И, спохватившись, сбрасываю со спины свой, про который совсем забыла. Наверное, видок у меня ещё тот: в камуфляжных куртке и штанах, с ободранным боком, который, стоило о нём вспомнить, тотчас начинает невыносимо гореть… Вот что значит — шок во время обвала, тогда я и думать забыла об ушибе. Ладно, рюкзаки пока запихнём в угол, потом разберёмся. Ничего с ними дома не сделается.

Дома. Господи, я дома…

Кое-как расшнуровываю и стаскиваю с Ника ботинки.

Маша, Соня, Ванесса-проекция — смотрят и молчат. Только в сторонке Рикки забавляется со щенками: снует от одного к другому, а те пытаются потрогать его лапой.

Я снова прочищаю горло.

— Девочки это ваш… дядя. Он из другого мира, вернее из двух миров сразу. И он некромант.

Ничего более умного не могу придумать. Разве что добавить, глядя на всё ещё застывшую «меня»:

— И это не Мага. Это его брат, они близнецы. А ты откуда знаешь про Магу?

— Я… — Несколько жутковато видеть перед собой свою копию и слышать собственный голос, вроде бы и знакомый, и чужой одновременно. — …вспомнила недавно. На меня так накатило среди ночи — чуть умом не тронулась. Всё вспомнила. И про тебя… про себя заодно поняла. Что я вместо тебя тут временно. Что я не человек.

И тут уже охают девочки.

— Ма-ам, — говорят они жалобно и тянутся к ней. А у проекции дрожат губы и вот-вот сорвутся слёзы с ресниц.

— Глупости, — вдруг почти нормальным голосом заявляет Николас и переворачивается на спину. Приподнимает голову и тычет в проекцию пальцем. — Я успел просканировать: ты не копия. Ты человек. У проекций нет ауры, она им ни к чему, а у тебя есть. — Прикрыв глаза, откидывается на подушки. — В общем, мы об этом ещё поговорим, дайте только в себя прийти…

И моментально отключается.

Не пойми откуда взявшийся Малявка бесцеремонно вспрыгивает ему на живот, кружит, плюхается, сворачивается клубком и засыпает как ни в чём не бывало. Я не гоню. Кот знает, где ему спать. Глядишь, и поможет.

— Так кто же из вас настоящая? — не выдерживает Машка. И голос её, к великому моему огорчению, звучит враждебно.

— Она, — коротко отвечает моя копия. И смотрит мне в глаза. — Ты же знаешь, что мне осталось совсем немного. Давай, скажи им сразу.

В замешательстве стаскиваю куртку. Надо что-то ответить, но почему-то я торможу. Один Рик не теряет времени, выманивает малышей в детскую, и те кидаются в погоню.

— Почему — немного… — Сфокусировав кое-как особое видение, подтверждаю Ника: — У тебя нормальная аура. Человеческая. К тому же, мы уже встретились — и никто никуда не исчез. Какой-то сбой в алгоритме… — Нет, это я сбиваюсь с мыслей. На самом-то деле — программа Сороковника полетела к чёрту давно, ещё когда я удрала от Мира в мир иной, пусть и невольно. — Чаю, что ли налейте, ребята… Пошли на кухню. Пусть человек отдыхает. Я сейчас всё объясню.

И ведь как-то мы умудряемся на наших шести кухонных квадратах разместиться всем кагалом за крошечным столиком. Не обходится без казусов: мы с проекцией одновременно собирается взяться за чайник, потом сталкиваемся у шкафчика, когда лезем за посудой… Наткнувшись в очередной раз друг на друга смотрим негодующе и… виновато.

— Мамы! — говорит Сонька строго. — Ну-ка угомонитесь! Давайте ту, что явилась последней, считать путешественницей и только что с дороги, так что садись и отдыхай, а та, что с нами тут постоянно — пусть хозяйничает. И не толкайтесь тут попами, без того тесно!

— Между прочим, мам, ты здорово похудела, — Машка торопится сгладить резкость сестры. — И загорела, кстати. Где это ты так? И волосы выгорели…

Машинально приглаживаю пятернёй причёску, и вдруг на запястье у меня словно молния вспыхивает. Это загораются, попав под электрический свет, камни на браслете. И снова девчонки таращат глаза и молчат.

Снимаю браслет и отдаю Соньке. Старшей — и трофей покрупнее. Кольцо — Машке. Любая другая девчонка, попадись ей в руки такая красота, скорее бы нацепила на себя и стала бы любоваться; но мои придирчиво рассматривают, вертят в руках, пытаются даже отколупнуть камушки ногтем… Ну чисто их дядя, изучающий отцовское колечко. Вот они, гены… Сонька украдкой поддевает сапфир ножичком, спохватывается, бросает на меня виноватый взгляд. Потом они с сестрой меняются предметами. Больше всего их интересует монограмма.

— «И» и «Вэ»… — зачарованно говорит Сонька. — И на браслете то же. Это что — серия? Набор?

— Именной набор, — поправляет Машка. — Ты не поняла? Это ж «Иоанна-Ванесса», у мамы одна из амазонок под таким ником ходила. Мам, а что-нибудь ещё к нему есть?

Поверили.

А чего удивляться-то? Во-первых, факт налицо: две идентичных матери рядом. Во-вторых, у одной из них неведомая зверушка, хоть и дружелюбная, но явно не из нашей географической зоны. И загар у меня… да, не местный, прямо скажем, не офисный. Несколько дней в степи, полдня на реке, два дня на море бесследно не проходят. В-третьих, у пришлой мамы на руке достаточно дорогие цацки. И по тяжести, и по блеску видно — не стразы…

— Ещё есть лук. Остался в гостинице. Меня тогда закинуло в очередной мир, не успела собраться.

— Лу-ук? — недоверчиво тянут они в один голос. Тут я их хорошо понимаю. Их мама — и оружие? Да такого в принципе быть не может!

— Да. Большой, комбинированный. И тоже с монограммой. К нему полный колчан стрел.

— А это что за кольца? — Машка хватает меня за левую руку.

— Это от одного из наставников, Паладинское. А вот это…

Снимаю кольцо с чёрным камнем.

— У него вообще странная история. Само кольцо — от… в общем, от вашего отца. Нет, это не подарок, это просто заготовка, на случай, чтобы было куда излишек энергии скинуть. У него их целые горсти в карманах. Вот я и скинула. А кольцо изменилось, стало другой формы. Потом ваш дед вставил туда камень и кое-что навесил.

— Ещё и дед объявился, — бурчит Сонька. Маша торопливо перебивает:

— И кто же ты теперь? Ну, перс, герой, ещё кто-то там?

— Обережница.

Они разочарованно переглядываются. Сонька морщит лоб.

— Нет такого персонажа.

— А у мамы есть, — вступается Машка. — И на одной Дьябле свет клином не сошёлся. Сколько ещё игр мы не знаем…

Решительно хлопаю ладонью по столу.

— Всё, девочки, никаких больше игр. Мы уже и так вляпались все… в одну большую игру. Дальше некуда.

Проекция молча подаёт мне чашку. Машинально делаю глоток.

— Сядь, пожалуйста. Не могу, когда за спиной кто-то стоит.

…И рассказываю всё. С самого начала. С той поры, как шагнула вместе с Норой за угол от улицы Победы.

Порой мне бывает трудно, особенно когда затрагиваю тему наших отношений с Васютой, да и с Магой, конечно. О нём мне вообще не хочется говорить, но боюсь, что рано или поздно он сам или его папочка присядут на эту же табуретку — и расскажут доверчивым голубкам совсем другую историю… Совсем другую. Поэтому я стараюсь осветить события как можно беспристрастнее. Ради того брата, который держал надо мной рухнувшую гору, щажу другого.

Наконец перевожу дух и вспоминаю об остывшем чае.

…А ведь проекцию, должно быть, ломало тогда же, когда с меня снимался ментальный блок. Если мы с ней как-то связались в одном из моих снов — могла ведь до сих пор оставаться ниточка? Могла. Вот так и получилось, что прошлое «вспомнили» мы обе. Вот почему она так напугалась, увидев Николаса.

— Жесть, — вдруг говорит Машка и зябко передёргивает плечами. А я только сейчас обращаю внимание на то, как они одеты.

— Так, ребята, вы почему не в пижамах? На дворе… — смотрю на таймер, встроенный в духовку. — …уже три часа ночи, вы вообще спать сегодня собирались? Что за дела?

— Ну мам, — начинает канючить Машка, — каникулы ведь… Это мама сегодня легла пораньше, а мы засиделись… — Осекается. Виновато переводит взгляд с меня на проекцию. И та снова бледнеет.

— Всё правильно, Маша, — говорю серьёзно. — Маму надо называть мамой. Считай, что я просто в какой-то момент раздвоилась, одна — ушла, вторая осталась. Мы — это я.

Объяснение, конечно, бестолковое, но у девочек светлеют лица.

А что я могу ещё сказать? Что, пока меня носило по чужим мирам, я стопроцентно была уверена только в одном: что дома всё будет в порядке? Если уж Мир соблюдал условия договора во всём, что касалось игры — он должен был честно отыграть и на этой территории. Что и было сделано. В нашем доме всё так, как будто я и не уходила.

Вот только… Всё же непонятно, как мы смогли совместиться в одном месте и в одном времени. Разве это не вразрез правилам?

Я подумаю об этом позже. А сейчас просто расскажу остальное.

***

Кухонное окно выглядывает на запад, и сейчас из него видны облака, прихваченные с противоположной стороны рассветом. Малость охрипнув от рассказа, я примолкаю и полощу горло остывшим чаем.

У меня странное чувство. Будто бы я никуда не уходила, и не было страшной ночи с первым квестом, жаркой степи, безмятежного моря, парящего над водой белоголового орлана. Промелькнули и ушли из моей жизни мужчины такие разные, такие яркие — каждый по-своему, и пусть отношения с некоторыми были далеко не солнечными, мне жаль… Жаль, что поставлена точка и больше ничего не вернётся из той полной, насыщенной событиями жизни. И больше никого не встречу…

Оптимистка я, однако.

Только вот прежде чем возвращаться к рутине, надо что-то решить с одной из этих ярких личностей, почившей сейчас мирным сном на диване в маленьком зале. Как эта личность будет чувствовать себя в хрущёвке после своих-то хором? Или мне придётся унимать её приступы клаустрофобии?

И что делать с проекцией? Жили бы мы в большом городе, где никто никого не знает, можно было бы объявить её близняшкой… Уж как-нибудь выправили бы документы. Трудно, но возможно. Однако все соседи знают нас как облупленных, и уж им-то лапшу на уши не навешать.

Плевать. Всё равно придётся что-то решать с возможным переездом. И бросать это маленькое, но уютное родовое гнездо, пока нас здесь не застукали. Я пока ещё морально не готова к визитам со стороны новых родственников.

Ох, как же это всё в голове совместить…

— Что-то я не совсем поняла, — осторожно говорит Сонька. — Это что же получается: если тот… этот самый… который там сейчас в зале… ну, дядя, в общем-то…некромант…

— И отец у нас некромант, — подхватывает Машка. Обе глядят хмуро. — Выходит, что и мы тоже…

— Да она вам об этом битый час толкует, — вдруг сердито вклинивается в разговор проекция. — Прекратите мямлить и говорите нормально! И вы тоже, в общем-то, некроманты.

Именно это я и собиралась сказать. И с тем же выражением.

— И что же нам теперь делать? — уныло говорит Сонька. — Ехать в какой-то там Хогвартс для некромантов? Оживлять скелеты и водиться исключительно с зомби? Мам! Как дальше-то жить?

— Прежде всего — не падать духом! — и в кухню бодрячком вваливается собственной персоной Николас: с Малявкой на плече, рюкзаком волоком и в компании радостно трусящей по пятам троицы — конечно, щенят и Рика. Заполнив собой всё свободное пространство, с недоумением озирается. — Родственница, — говорит озадаченно, — как-то я иначе себе представлял уголок для чаепития. Это что у вас, кухня, что ли? — Он с комическим ужасом оглядывается. Щенки крутятся возле рюкзака, старательно обнюхивая и пытаясь зубами потеребить клапаны от карманов. — Теперь мне понятно твоё пристрастие к крошечным комнатушкам. Что ж, дети мои, кто здесь занимается этими разбойниками? Ещё немного — и они примутся грызть мои ноги, а я ими ещё дорожу. Итак?

Он грозно нависает над моими девицами. Они исподлобья глядят снизу вверх. Но уже с интересом глядят, без неприязни. Отросшая за ночь щетина и повышенная утренняя лохматость придают Николасу вид немного диковатый, но симпатичный.

— Итак, — повторяет он, — девочки, вперёд за поводками. Пять минут на сборы и выходим. Дамы, готовьте свежий чай и горячий завтрак для людей, и что полагается — для собак. Рик… куда? я ещё не всеми тут распорядился… Не вздумай раньше времени занимать ванную, её займу я, когда вернусь. Кто у нас ещё не охвачен моей заботой?

Девочки тычут пальцами в Малявку.

— Он! — говорят хором. И замирают в ожидании.

— Этот парень со мной, — небрежно отвечает Николас. — Его не трогать. Всё, дорогие мои, время пошло. Для всех пошло, между прочим!

Сейчас что-то будет, думаю, посматривая на девиц. Но у тех рты разъезжаются до ушей.

— И что ты раскомандовался? — миролюбиво спрашивает Сонька. — А просто так сказать в лом?

— Это попытка продвижения себя по новой иерархической лестнице, — сурово поясняет Ник. — Сколь в вашем доме не было ещё мужчин… Извиняюсь, — это в сторону кота, — есть один, но какой-то нестандартный… Им буду я. И без возражений. — Из множества рюкзачных карманов извлекает узкий длинный футляр. — Ива, — говорит торжественно, — мне просто необходимо побриться перед встречей с новым миром. Проводи меня в ванную.

И я, фыркнув, разворачиваю его на пороге кухни и подталкиваю к двери налево. Пусть привыкает, что тут всё рядом.

Даже проекция слабо улыбается.

Вдруг она кидает беспокойный взгляд на чёрного щенка. Тот старательно крутится на месте.

— Так, Машка, быстро его на улицу, на травку, — говорит озабоченно. Девчонки срываются с места, подхватывают каждая своего питомца и как есть, в тапочках, несутся вон. Я цыкаю на Рикки, сунувшегося следом и он, помытившись, остаётся. Прыгает на холодильник вслед за Малявкой, который категорически против мытья и бритья, а потому нового покровителя не сопровождает.

В очередной раз за эту ночь мы наливаем чайник.

— Я что-то не понял, — выглядывает из ванной озадаченный Ник, и проекция внезапно краснеет, уставившись на него. Брутальный мужчина снял единственную футболку, дабы не замочить, в руке на отлёте — складная опасная бритва, щёки в пене… Красавец, одно слово. — А куда девицы-то убежали, не дождавшись? Почему без меня? Бунт на корабле?

— Физиологии не прикажешь, — поясняю. — Это я про щенят. А ты или рубашку надень, бесстыдник, или хоть полотенцем прикройся, нечего тут меня смущать. Я-то на тебя на яхте насмотрелась, а вот она…

— Ничего не понял, — вздыхает Ник. — Родственница, а ты сама уже не запуталась? «Я», «она», «меня»… — Скрывается, прикрыв за собой дверь чисто символически, а я украдкой подглядываю. Те, кто хоть раз наблюдал в собственной ванной собственного бреющегося мужчину, не дадут соврать: потрясающее зрелище! Он замечает моё отражение в зеркале и хитро подмигивает.

— У тебя всегда в походах бритва с собой? — интересуюсь невинно. — Где это ты в горах планировал красоту наводить?

— Не иронизируй, Ива, — отвечает он серьёзно, — никогда не знаешь наперёд, где заночуешь. — Споласкивает лицо, со вкусом растирается полотенцем. — Ведь пригодилось же!

Возразить нечего.

— И вот ещё какой вопрос хотелось бы решить сразу. Не откладывая. — Он проходит на кухню, свежий, сияющий, с россыпью водяных капель на чёрных кудрях. — Родственница! — обращается строго к проекции. Та испуганно поднимает на него глаза. — Давай уж с тобой определимся, как тебя называть. А то получится путаница. Ладно, для детей вы обе матери, а мне как к тебе обращаться? Тебе самой как больше нравится?

Она с облегчением переводит дух. Видно, что ожидала чего-то более серьёзного. Пожимает плечами. Николас тем временем не спеша оглядывает её… сканирует взглядом от макушки до пяток. Бедняжка даже рукой дёргается в стремлении проверить, все ли пуговицы на халате целы или уже разлетелись под этаким огненным взором.

— Иоанна… Ванесса… — задумчиво повторяет Николас. — Ива у нас уже есть, да и полные имена наверняка в обыденности используются… Я буду называть тебя Анной, — решительно заявляет. — Не возражаешь? Будем знакомы, Аннушка!

И совсем деликатно кладёт ей руки на плечи и, наклонившись, целует в лоб. По-родственному.

— Ни-ик! — тяну грозно. — Кому сказала — оденься! Сейчас дети придут!

Он нарочито медленно натягивает футболку и, поигрывая мускулами, тянется к рюкзаку. И выуживает оттуда… термос и два больших пакета с пирожками.

— Зря, что ли, я на себе всё это тащил? Пока вы тут нравственность блюдёте, завтрака от вас не дождёшься, придётся самому о себе заботиться. Есть где разогреть?

И пока Анна (теперь и я начну её так называть) выкладывает пирожки на большое керамическое блюдо и отправляет в микроволновку, осёдлывает один из стульев.

— А вот скажи мне, Ива, ты-то как себя чувствуешь?

— А что мне сделается? — удивляюсь. И вдруг озадаченно смотрю на него.

— То-то и оно. Я ведь почти сразу отключился, но до этого потратился — будь здоров. Тебя должно было скрутить минут через пятнадцать-двадцать после меня — и не скрутило, судя по твоему цветущему виду. Почему?

Печка дзинькает, он сам её открывает, достаёт горячие, исходящие паром пирожки. Одобрительно посматривает на Анну, заваривающую свежий чай.

— Думаю, это из-за того, что ты попал в чужой мир, а я — в собственный. С меня, наверное, снялась энергия только на перенос, но её и в кольцах достаточно было. А вот адаптации мне не нужно, я здесь своя. Кстати, а почему же, когда я с Норой только-только к вам попала… Я ведь и не заметила ничего!

— Так тебя сам главный Игрок перенёс, сам и потратился, — задумчиво говорит Николас. — И сделал это виртуозно, без всяких видимых порталов, без искажения пространственной картины. Вспомни, ты далеко не сразу обнаружила факт самого перехода, что лишний раз подтверждает: механизмов переноса несколько. У Рикки, кстати, свои медоты, у нас с Магой… В общем, у нас другое. Убрата была своя теория, и сработала она, надо сказать, блестяще, вот только исполнитель подвёл… то есть я.

Он принимает чашку горячего чая.

— Спасибо, Аннушка.

Хлопает дверь, вваливаются довольные девахи, на кухне вновь становится тесной. Вздохнув, Николас отодвигает стол вместе со всем содержимым от подоконника и загоняет девиц «как самых худосочных», по его выражению, к окну. Так ещё теснее, но, по крайней мере, мы не сталкиваемся коленками и можем, наконец, усесться все. Пусть уже не обжигающего, но достаточно горячего кофе из чужого мира хватает попробовать всем, пирожки из «Кафе для «жаворонков» расхватываются на ура. Помимо этого Анна выставляет домашний сыр, точь в точь, какой я готовлю иногда, разжившись свойским молоком. Только на этот раз моя проекция добавила ещё и травок: мелко-мелко порезанного укропа, базилика — не фиолетового, а зелёного, он не такой резкий, и самую малость кинзы. Получилось интересно, с этакой кавказской ноткой. И замечаю, что наш единственный мужчина, игнорируя выпечку, подтянул к себе тарелку с сыром, пользуясь тем, что нам это блюдо не в диковинку, и уже потихоньку ополовинил. Я даже горжусь собой. И неважно, что не сама готовила: наработки-то мои!

Вот только я никогда не добавляла в сыр травы.

Возможно, мои привычки и пристрастия будут у неё какое-то время сохраняться, а потом неизбежно начнёт добавляться своё. И, скорее всего, дальнейшую жизнь она проживёт по-своему.

Какая-то мысль вертится в голове, но никак не могу ухватить её за хвост. В это время девицы начинают зевать, стыдливо прикрываясь, и я мысленно себя пинаю.

— Ну, вот что, — говорим мы с проекцией… нет, с Анной одновременно. Сконфуженно замолкаем — и ждём, уступая друг другу. Николас молча указывает пальцем на меня: ты говоришь! — Спать вам пора. Ночь прокуковали, сами не заметили как, а теперь глаза трёте. Выметайтесь.

— М-м… — тянет Сонька неопределённо. — Мам, а он что — так и будет нас тут всех строить?

— Нет, только очерёдность устанавливать, — вместо меня отвечает безмятежно Николас. — У ваших мам сейчас полная идентичность реакций на привычные раздражители, придётся их первое время расцеплять. Мам, а не реакции. Не переживай, пройдёт немного времени — и они научатся быть автономными. И не дуйся: в некоторых вещах я понимаю больше вашего и не могу сдержаться, чтобы не влезть.

— У нас это называется «вставить свои пять копеек», — язвит Сонька. Её дядя кивает.

— Да, я такой. Зато со мной интересно, и это вы ещё оцените. Ладно, зайцы, не дуйтесь, а покажите-ка свои апартаменты, пока не впали в спячку. Хотелось бы кое-что выяснить. Вам самим будет интересно, обещаю.

Девицы хмуро поднимаются. Дождавшись, когда они покинут кухню, Николас легко переставляет стол на место.

— Ник, — тихо говорю. — Пожалуйста, воздержись в их присутствии от замечаний. У нас — не твои хоромы, ты же видишь…

Анна тоже хмурится. Ник качает головой.

— Будет вам, родственницы. Ну, тесновато, конечно, не по моим плечам квартирка, так что с того? Когда я в прежнем мире всё сначала начинал, мне и в трущобах жить приходилось, а у вас тут вполне даже прилично. Не бери в голову, Ива. Да, имейте в виду вы, обе! — он наставительно поднимает палец. — Я существо хоть и капризное, но всеядное — это раз, приспособляемое к любым условиям — это два. Так что для меня не надо ничего специально готовить или переставлять, живите, как и раньше жили, а я подстроюсь. В конце концов, я — гость, вы хозяйки. Всё поняли?

И, несмотря на последние заверения, как-то уж очень по-хозяйски обнимает нас с Анной за плечи и увлекает за собой.

С холодильника фиолетовым штрихом стекает на пол Рикки, опережает нас и крутится под ногами. Затем встаёт на задние лапы, опираясь передними о дверь в ванную комнату, и выразительно постукивает коготком.

— Идите без меня, — вдруг, разулыбавшись, говорит Анна. — Я уж вижу, что ему нужно. Дайте мне на него посмотреть как следует.

Николас заглядывает в детскую, узкую и длинную как пенал, и брови его страдальчески поднимаются. Выражение лица, когда он видит двух-ярусную кровать, просто не поддаётся описанию, столько на нём страдания и скорби… С такой миной разве что первого хомячка хоронят. А мои девицы этого не замечают.

— Правда, здорово? — говорит Сонька с гордостью, показывая на кровать. — Я вообще-то наверху сплю, посмотри, тут шторм-трап, как на корабле. Вообще-то, у нас ещё одна комната свободная есть… — Угу, восемь метров, добавляю мысленно, чуть больше кухни. — Но мы с сеструхой категорически отказались жить раздельно, понимаешь?

— Понимаю, — неожиданно для меня отвечает Николас. — Я когда с братом расстался первый раз надолго — словно от меня кусок вживую отрезали. Мы ж иногда на расстоянии друг друга чувствовали. Говорят, у всех близнецов так.

— Точно, — соглашается Машка. — Только мама сперва расстраивалась, она так хотела, чтобы у каждого по комнатёнке было, говорит: хоть маленькие — зато отдельные. А нам тут лучше, вместе.

Весь торец детской отдан под большой письменный стол на два рабочих места. Вдоль стены расположены Сонькин платяной шкаф, книжные полки от пола до потолка, Машкин шкаф и общая кровать вдоль другой.

— В общем, даже остаётся немного места, чтобы ходить, — серьёзно говорит Николас. Девочки упирают руки в боки и смотрят на него сердито. — Мне нравится. Правда, нравится. В конце концов, спальня есть спальня, и других функций от неё не ждёшь. Ладно, а это что?

Он зависает над письменным столом. На полочках для дисков, среди всяческих компьютерных штучек, коими нынче щедро заставляются рабочие места, расставлена, развешана и усажена на специальные подставочки девчачья коллекция.

— Это? — Машка пожимает плечами. — Это так, чучундрики.

— И чувырлики, — подхватывает Сонька. Берёт одного смешного тряпичного человечка в клетчатой юбочке-килте и с подобием волынки, сооружённой из куска пластилина и воткнутых спичек. — Вот эти маленькие, но взрослые — чучундрики. А те, кто их детишек изображает — чувырлики.

Чувырлики тоже из тряпочек, с ручками-ножками из кручёных шнуров в цветастых юбочках и штанишках, с косичками и хохолками… У них удивительно милые раскрашенные фломастерами личики с живыми лукавыми глазами, и, глядя на этих чуд, просто невозможно удержаться от улыбки. Есть у моих девочек хорошая привычка: не могут они смотреть телевизор просто так, им обязательно нужно чем-то занять руки. Однажды, подсмотрев у подруги, как та мастерит забавную куклу, они живенько переняли процесс, и вскоре этим добром была завалена вся квартира. Потом мы начали их просто-напросто раздаривать, но самых удачных и любимых девочки оставляли себе.

— А это что?

— Эльфячий шарик, — говорит Машка. — Это мы сами придумали. Шарик-эльф.

Игрушка состоит из деревянного шарика, на котором намалёвана забавная рожица, приклеены волосики и надет фейский колпачки. К шарику-голове крепится цветастая юбочка-солнце и петелька-подвеска, ну, и, конечно, прозрачные крылышки — эльфы всё-таки… Этого добра у нас тоже много. Причём мастерить их девочки могут с закрытыми глазами, как мы в своё время из листа бумаги в клетку за несколько секунд могли сделать не просто кораблик, а пароход с двумя трубами. И что такого в них Николас нашёл?

И уже по привычке, приобретённой в тесном общении с родственником, всматриваюсь в куклят.

Что значит — замыленное зрение… Если бы Ник не застыл напротив коллекции, я так и проскочила бы мимо, не обратив внимание на то, что няшные малыши так и подсвечены зелёным сиянием. Да, представьте, ни один не обделён.

Николас осторожно двумя пальцами берёт одного чучундрика и начинает его вертеть, осматривать, прощупывать, сканировать — в общем, полностью повторяет сэра Майкла и Магу в тот момент, когда они изучали куклу-Долю. И посматривает то на меня, то на девиц, заинтересованно притихших.

— Гляди-ка, — говорит. — Да у них твоё обережничество вовсю работает. И проявляется, между прочим, безо всякой инициализации, представь. Некромантовская аура ещё не раскрыта, а обережная — действует. Слабенько, правда, но её у моих племянниц и не слишком много. Надо же… Девицы, — обращается он, а у тех уже уши так и растопырены от любопытства, — а вы кому-нибудь дарили этих своих… чучундр?

— Спрашиваешь! Да их у нас нарасхват разбирают, — отвечает довольная Сонька. — На счастье! Хочешь, тебе подарим?

— Хочу, — отвечает серьёзно Николас. — Только мне нужно лучшую. Я всё-таки ваш любимый дядя, и, между прочим, единственный, мне подавай всё самое-самое.

И тут мои девицы переглядываются, одновременно краснеют и лезут каждая в шкаф.

Машка извлекает тряпичного зайца, чуть больше моей ладони. Когда-то он был тем, что можно было назвать мягкой игрушкой, но прожил с моими девочками почти с первых месяцев их, да и собственной жизни. Можете представить, сколько раз приходилось его стирать, зашивать, подкрашивать или заменять глаза… Мои девахи ни за что не соглашались с ним расстаться. Я-то думала, они его давно выбросили, а он, оказывается, живёхонек да ещё расцвечен цветными заплатками настолько, что почти не виден родной мех, потёртый донельзя. Маленький, но боевой заяц обряжен в джинсовые штаны на самых настоящих помочах. В уши, окончательно потерявшие первоначальный цвет, должно быть, вставлена проволока, потому как торчат очень уж воинственно; к лапке привязана какая-то палочка.

— А это что? — спрашивает Николас несколько ошарашено. И не удивительно. Это только девочки не видят, что от их брутального зайца так и полыхает. Причём не моей аурой, не зелёной…Золотой.

— Жезл, — торжественно заявляет Машка. — Это костяной жезл. Мы его сами сделали из куриной косточки. Чтобы был… — и она снова краснеет, — как у Некроманта из Дьяблы. Ну, совпало так, честное слово! А раз у нас заяц-некромант — значит, тебя он тут и дожидался всё это время.

Сказать что Николас в ступоре — ничего не сказать. Молча берёт игрушку. Соня, наконец, извлекает из шкафа бархатную чёрную ленту.

— Вот, — говорит она тожественно, — моя любимая. Я её как на голову повяжу вместо ободка — красивая становлюсь необыкновенно. Ты ж у нас тоже… В общем, это тебе и зайцу. Зайцу и тебе.

И начинает завязывать ленту бантом на шее зайчишки, не замечая, что Николас до побеления стиснул челюсти.

— Подожди, — говорю, дождавшись готовности банта. — Давай уж и я добавлю.

Пусть ваш дядя немного придёт в себя, девочки. Пусть опомнится. Слишком много любви не бывает, но когда получаешь её вот так сразу, и вроде бы ни за что — на усвоение нужно время.

Я деликатно вытаскиваю из его почти намертво сжатых пальцев игрушку и иду в зал.

Серебряной канителью вышиваю на одном их хвостиков чёрной ленты латинское N. Николас. И берусь за другой кончик. Анна подсаживается рядышком на край дивана и внимательно следит за мной. Когда я почти дошиваю вторую букву и собираюсь уже заправлять на изнанке нитку, чтобы потом обрезать, проекция вдруг говорит:

— Не всё. Ты же не доделала!

Я смотрю на готовую литеру, поблескивающую серебром на чёрном, и продлеваю верхний загиб вензеля отвесно вниз. И завожу крючочек вправо. Получаю латинскую M. Маркос. Мага.

И почему-то у меня ощущение правильности того, что я сейчас делаю. Николас и Маркос. Всё правильно. Они должны быть вместе. И снова друг друга чувствовать на расстоянии.

Вздохнув, Анна отбирает у меня зайца. Чмокает его в лоб и прижимает к щеке.

— Не думай об этом, — говорит. — Что нужно было, то и сделала. А зачем — мы ещё увидим.

И, повязав ленту на игрушку бантиком, возвращает Николасу, который тут же рядом притулился на корточках и, оказывается, наблюдал за моей работой тихо, как мышь. Большая такая смирная мышь, чёрнокудрая и черноглазая. Сейчас она бережно оглаживает буквы пальцами и смотрит на зайца, как на невиданное чудо. Тот совсем скрывается в большой мужской ладони.

Чему-то улыбаясь, Николас замедленно поднимается и уходит в сторону кухни. Слышно, как в ванной плещется Рикки и к нему просятся щенки.

— Видали? — шёпотом говорит Сонька. — Чего это он?

Я прижимаю палец к губам. Машка смотрит вслед дядечке, и губы у неё дрожат.

— Чего-чего, — говорит жалостливо. — Побудь столько лет одна…

…Николас появляется из кухни, как ни в чём не бывало.

— Ну, зайцы, — говорит жизнерадостно, — такого королевского подарка я в жизни не получал! — Расцеловывает девчонок в макушки. — Добавляет: — Удивительные вы существа с вашими мамами… Теперь моя очередь.

Активно пересматривает кармашки прихваченного с кухни рюкзака.

— Где же это… Знаешь, родственница, пусть тебя это не удивляет, но по старой привычке я иногда поступаю, как мой ненаглядный братец. Только мои игрушки не совсем такие. А, вот оно, то, что нужно.

Из узкого длинного кармашка вытаскивает длинный узкий предмет в кожаных ножнах, и я даже спиной чувствую как загораются у девчонок глаза. Небрежным движением Ник стряхивает ножны на диван. В руках у него остаётся… нож, но какой-то странный: словно сплошь отлитый — и рукоятка, и лезвие — из какого-то странного материала цвета слоновой… кости.

— Костяной нож, — поясняет Николас гордо, между прочим, не мне, — и если кто его попробует вытащить без моего разрешения — берегите пальцы, он церемониться не будет. Одного-двух точно недосчитаетесь. Я серьёзно, зайцы. Если захотите — я вам потом таких штучек тоже наделаю, это для меня всё равно, что ваши чучундрики. Но нам сейчас нужно не это.

Он откручивает навершие-шишечку наборной ручки и с заметным усилием стягивает с рукоятки два простых гладких кольца. Каким-то образом Николас укорачивает рукоятку, запрятывает нож обратно и выразительно глядит на девочек. Показательно щёлкает пальцами. И край кармана сливается воедино со стенкой рюкзака. Правильно. На его месте я бы тоже подстраховалась.

— Так. Идите сюда, — командует он девицам. И протягивает каждой зажатый кулак. — Хлопайте.

Они от души вмазывают ему ладонями. Николас разжимает кулаки: в одном — золотое колечко со змейкой из крошечных изумрудов, на другой — такое же, но с аметистовой.

— Ага, — говорит он озадаченно. Очевидно, результат не совсем тот, какой он ожидал. — Ну, да ладно, берите. Отдарок за подарок.

Стоит ли говорить о том, что кольца приходятся впору?

— И не снимайте, — замечает Ник. — Впрочем, первое время и не получится. Всё, зайцы-побегайцы, разбегайтесь-ка вы спать.

— А… — начинает Сонька.

— А ты нам ещё не рассказал… — подхватывает Машка.

— А я сплю здесь, — Ник решительно хлопает по дивану. — И немедленно. Потому что даже небольшой расход магии требует восполнения, а я ещё не заправлен до конца. Значит, так, девочки. Слушайте, как со мной правильно обращаться. Пока я сонный и голодный — никаких просьб и жалоб, я буду просто страшен во гневе. Высплюсь и поем — и просите о чём хотите. Поняли?

— По-оняли!

И, захихикав, девицы скрываются в детской.

— Почему это здесь? — растеряно спрашивает Анна. — Я хотела тебя в свободной комнате поселить…

Это же я собиралась сказать только что!

— Нет, родственница, та комната не подходит. Это место я уже опробовал. — Ник ещё раз, только потише, хлопает по сиденью дивана. — И котяра ваш ко мне не просто так прыгнул, здесь хорошее излучение от земли. Жаль только, что третий этаж, но всё равно перепадает немало. А свободную комнату выделим Иве.

Почему это? — хочу спросить, но вдруг спохватываюсь. Мало того, что Анна уже начинает серьёзно комплексовать, я её ещё из «собственной» спальни выселю… Ладно, немного потерплю, а потом мы всё-таки этот вопрос решим. И говорю совсем о другом.

— Ты зачем им кольца навесил, Ник? Думаешь, я не поняла?

Он, скрестив руки на груди, смотрит на меня внимательно. Ноги вытянул, и теперь мимо него не пройти — или перешагивай, или спотыкайся. Держит паузу и не хочет отвечать.

— Ива, — наконец говорит. — Представь себе, что рано или поздно они встретятся с небезызвестным тебе доном. С моим отцом.

У меня холодок пробегает по спине.

— Он, конечно, жаждет этой встречи, но что бы ты там себе не надумывала — зла им не причинит. Но есть у нашего с Магой папочки такой пунктик — желание всё держать под контролем, ты это заметила?

Да уж, трудно было не заметить.

— Так вот. У него наверняка уже выстроена целая программа, по которой он лично намерен заняться воспитанием, контролем, обучением и прочая и прочая своих долгожданных, единственных и горячо любимых внучек. Думаю, он даже начал подыскивать им достойные, с его точки зрения, партии. Но нам о замужестве думать рано, мы ведь живём в сегодняшнем дне… Ива, отец, конечно, человек со странностями, но одна из них — умение подчиняться правилам, которые внушаешь собственным подчинённым. Более двух наставников иметь нельзя, так?

Усиленно соображаю.

— Ты хочешь сказать…

— А-а! — говорит с облегчением проекция. — Вот в чём дело! И ты думаешь…

— Я думаю, что моему дорогому папе придётся смириться с ролью просто деда. Вакансии Наставника его внучек заняты. Точка. Дорогие дамы, вы успокоились? Мне в самом деле надо бы отключиться часа на четыре, не меньше. Кажется, я малость поторопился с подъёмом.

…Что ж, проведём ревизию присутствующих. Дядя уже отключился, племянницы, скорее всего, тоже. Гляжу на часы — половина восьмого утра. А какой сегодня день недели, кстати?

Сегодня пятница. Рабочий день.

— И ты ложись, — говорю Анне. — А я пойду — и денёк отбарабаню со свежими силами, а заодно отпуск оформлю. Ну её, эту работу, надо хоть с мыслями собраться… Ты что-то чересчур бледная, тебе отдохнуть не помешает.

— Ты вообще не спала, — слабо возражает она.

— Я пока в ином часовом поясе, часов двенадцать разницы. Для меня только вечер наступил. До обеда продержусь, а там — оформлю отпускные и сбегу.

— У меня сегодня балансовая, — всё ещё трепыхается она. — Нужно доделать итоговую таблицу и пояснительную записку, и…

— Поучи меня моей работе, — отвечаю снисходительно. — Пароль на компьютере не меняла? Почту чистила? Табель вела? Статистику отсылала? Значит, со всем остальным разберусь.

Да. Пусть отдыхает. Что-то не нравится мне её бледный вид. И то, как она иногда морщится и втихаря делает глубокие вдох-выдох, будто воздуха не хватает. Или загоняли её в конец на службе, или до сих пор от моего появления отойти не может. Ладно, с первым я сейчас разберусь…

***

… Нежданный-негаданный рабочий день свернулся достаточно быстро. Пролетел на одном дыхании.

Наверное, было во мне что-то новое, ибо коллеги то и дело косили с недоумением. И вот странность: офис, до боли знакомый, показался мне вдруг чем-то ирреальным, вне времени и пространства. У меня, видите ли Сороковник, чужой мир и чужая Игра, здесь — квартальная отчётность; у меня — раптор, Васюта и коварный Мага — здесь статотчёты и калькуляции; у меня — расставания и прыжки через миры — здесь сдержанно-корректный мат на балансовой комиссии, визирование документов, проверка договоров, банковский мониторинг… Поневоле задумаешься: а к этому ли я стремилась вернуться?

И настолько меня озадачил этот вопрос, что я так и накатала заявление. Пока — на отпуск.

При попытке высшего начальства удержать меня на рабочем месте ещё с месяц-другой, а ещё лучше — до Нового года я уж было собралась привычно краснеть и канючить: ну, мол, что это такое, ну, подайте, Христа ради, ведь так редко за себя прошу… И вдруг у меня в голове отчётливо щелкнуло. Хорошо так щёлкнуло. Я вспомнила дона Теймура — и, не поверите, возликовала, потому что поняла: после тесного общения с дорогим свёкром меня совершенно не пугают разборки с начальством. Какого лешего я тут выклянчиваю единственную неделю? Кадровики уже предупредили, чтобы я не затягивала с отпуском, иначе очередная проверка их просто штрафанёт. Вам плевать, господин директор? А мне тем более. Зато мне небезразлично собственное здоровье, и далее изображать из себя загнанную лошадь я не намерена, и… и мне очень нужно время подумать над некоторыми внезапно открывшимися обстоятельствами. По иронии судьбы у меня не отгуляны за два года сорок дней, и я намерена использовать их полностью, в соответствии с трудовым законодательством.

В общем, к вечеру возвращаюсь домой довольная, уставшая, как пёс и такая же голодная, потому что на обед не хватило времени; зато с отпускными на карте и полноценным отдыхом впереди. На лестничной площадке обращаю внимание на четыре тёмных пятна. Оплывшие, с подтёками, и даже гарью от них несёт… Присматриваюсь. Поверх кафеля блестит стекловидная застывшая корочка. Не иначе как Николас прибрался по-своему, я же с утра чуть было не навернулась на один из валунов, что с нами из пещеры сюда случайно закатились…

Открываю дверь собственным ключом… Да-да, тем самым, который надёжно заякорил для меня стоянку в собственном мире. Меня встречают вкусные запахи с кухни и сладкое похрапывание со скулежом, доносящееся из детской. Кроме щенков, похоже, в доме никого нет, даже Малявка не торопится почесаться об ноги.

Допустим, кот у нас на свободном выгуле, а люди-то куда делись? Зная кипучую натуру Николаса, не сомневаюсь, что он мог вытащить девочек на прогулку Но проекц…Анна? Я ж всегда была домоседкой, меня из дома вытащить — подвиг несусветный со стороны того, кто на это отважится; неужели Николас и её раскрутил?

Сердце испугано замирает и заполошно колотится. Куда он их увёл? Ещё немного — и я запаникую, потому что в голову приходят самые страшные подозрения. А что, если…

Эй, подруга, строго одёргивает внутренний голос, окстись! Не мог он их уволочить в свой мир, даже если бы захотел. Рик ещё не скинул шкурку, не набрался силёнок, да и сам господин некромант с утра был как выжатый лимон. Да к тому же, этот мужик на подлость не способен.

В зале на журнальном столе матово чернеет экран ноутбука. Есть у девочек такая традиция: в случае нежданного ухода оставлять сообщения на экране. Торопливо двигаю «мышку», ноут гудит, просыпаясь.

«МАМ НИК ПРОСИЛ ПОКАЗАТЬ ЕМУ ГОРОД ПОТОМ МЫ ЕГО СВОДИМ НА ПЛЯЖ И ВООБЩЕ СКОРО БУДИМ ОБЕД ГОТОВ»

Машинально отмечаю полное отсутствие запятых и «будим». Знаки препинания и мелкие огрехи — это наш бич. Впрочем, по сравнению с ровесниками мои дети — просто супер-грамотны… Что подразумевается под «вообще» — остаётся только догадываться, надеюсь, они не поведут его по злачным местам вроде тира и американских горок, что недавно обустроились в городском парке, и хорошо бы, у них хватило карманных денег, вроде бы я в этом им никогда не отказываю… Ник-то пока не при капиталах.

Быстро обхожу комнаты. Между прочим, никаких следов пребывания в доме постороннего. Рюкзак эти голубчики куда-то припрятали, куртку… Просматриваю шкафы; куртку повесили в шкаф в прихожей. Только в ванной комнате на полочке появилась новая зубная щётка. Опасной бритвы не вижу, — по-видимому, Николас, как и в случае с костяным ножом, предпочитает режущими предметами не разбрасываться. Щенки на месте в детской. Кот на выгуле.

Минутку. Щенки на месте…

Возвращаюсь в детскую.

Ну да. На месте. Все трое. Белый, палевый и чёрный.

Ещё минутку. А почему трое?

Белый лабрадёныш со вкусом зевает, потягивается… странно как-то потягивается, лапками вперёд, по-кошачьи, и расправляет прозрачные крылышки. Заметив меня, радостно подвизгивает и ковыляет к ногам. Малость неуклюж — оно и понятно, лапы длиннее обычных, голова тяжелее — центр тяжести и сместился.

Опа! А уже не получается у бедняжки обвиться вокруг ноги, как раньше!

— Рикки, паршивец! Ты что это удумал? — Меня так и подмывает рассмеяться. — И кто же ты теперь у нас будешь? Симуран? А летать-то ты умеешь?

Щенок обиженно тявкает и начинает кружиться на месте, до того шустро, что сливается в сплошное кольцо. Замирает — и на его месте сердито бьёт хвостом миниатюрный дракончик. Золотой. Ни единого пятнышка. Крылья уплотняются, становятся отчётливо видны сухожилия в перепонках.

— Здорово, — говорю с уважением. Дракоша садится на хвост и смотрит на меня, с удовольствием высунув раздвоенный розовый язык. — Но ты всё-таки дурачок, Рикки. Вон какой вымахал, а до сих пор ведёшь себя по щенячьи. На пояс-то заберёшься? Или мне тебя уже в рюкзаке за спиной таскать?

Рикки шумно вздыхает. При этом чешуя горит и переливается тысячами бликов, хотя в комнате не так уж и светло: вечереет, окна детской выходят на юг, а солнце перевалило на западную сторону. Новоявленный дракончик шумно хлопает крыльями и поднимает ветер, как будто в комнате включили сразу пять вентиляторов. Ладно бы этим и обошлось, но ведь он ещё и подпрыгивает! Бедные соседи снизу…

Мысли мои перебиваются умопомрачительным запахом борща.

— Всё, Рикки, на первый раз хватит. А то крылья повредишь, они у тебя ещё не окрепли. Пойдём, посмотрим, что там нам оставили, есть хочется просто ужасно.

…Восторг! Анна кормила их борщом! И Николаса тоже! Со сметаной, со свежим укропом, и хоть не с пампушками, зато с гренками из ржаного заварного хлеба, обсыпанными крупной солью, сыром и толчёным чесноком. Почему знаю? А вон на тарелочке лежит парочка оставшихся, заботливо прикрытая салфеткой. И Николас ел борщ? Ещё немного — и я начну подхихикивать. Конечно, лопал, да поди ещё и добавки попросил, я же знаю какие у меня борщи! Интересно, а чем ещё они его угощали?

И начинаю смеяться в открытую.

В большой обливной керамической миске — ещё теплые вареники. Половина с вишней, половина с творогом. О-о, неделя-другая — и этот некромант с его гурманскими здоровыми наклонностями не пролезет в кухонную дверь. Надо сказать Аннушке, чтобы не баловала особо. Я назвала её Аннушкой?

Ничего удивительного. Почему-то в последнее время, когда я о ней думаю, начинаю лучше понимать девочек, которые не расстаются более чем на полчаса. Я всё больше чувствую свою вторую половинку. Она поступает почти как я. Она думает и говорит почти как я. И вот этого сходства и этого «почти» хватает — мне, во всяком случае — для того, чтобы вдруг понять: никакая она не копия. И не клон. Она — часть меня, неизвестно каким образом аккуратно извлечённая и отпущенная в самостоятельный полёт.

Чтобы проверить кое-какие догадки, открываю морозилку — и вижу ровные ряды вареников, застывающих на фанерных дощечках.

Вот и очередное подтверждение. Анна поступила также, как и я, затевая большой обед: усадила всех лепить вареники! Судя по количеству — а здесь сотни три, не меньше — трудились все. Вон те, большущие, с неумело, но старательно защипанными краями — явно вышли из-под мужских ручищ: такие же крупные, основательные и брутальные, по сравнению с маленькими, аккуратненькими, оформленными витыми шовчиками, как любят изощряться мои девицы. И я даже не сомневаюсь, чья это была идея. Для налаживания контактов и сближения душ, для притирки и развития родственных отношений — да и просто, чтобы подружиться — нет занятия лучше, чем совместная лепка пельмешек или вареников. А времени у моей тёплой компании было предостаточно.

Как воочию представила всех четверых за одним столом, с разложенной вдвое ради такого случая столешницей. Я — а значит, Анна — леплю не торопясь и просто, без особых затей; куда торопиться, когда столько помощников? Пусть стараются, моя задача — управлять процессом. Девочки, как обычно, перепачкались в муке по самые брови; представляю, какой видок был у их дядюшки…

Молодчина Аннушка.

Присаживаюсь на любимую табуретку. Отсюда, не поднимаясь, можно зажечь на плите газ, достать ложки-вилки из ящика стола за спиной, салфетки или полотенца, включить микроволновку, дотянуться до заварочного чайника… В маленьких кухнях своя прелесть: экономятся уйма времени и сил, которые на крупногабаритных, вроде как у Николаса, тратятся на перебежки. Сейчас в моей малютке царят вкусные запахи, но есть не хочется. И я понимаю, что просто устала.

Никуда от меня не денется ваш борщ, думаю утомлённо. Пойти, поспать что ли, пока народ не вернулся… У них там в культурной программе есть загадочный пункт «Вообще», надеюсь, хотя бы на полчаса он их задержит.

Не сдержавшись, скрадываю из миски вареник, а вторым угощаю Рикки. Тот довольно машет хвостиком, и я в изумлении думаю: когда это он успел перекинуться? Пошли, друг мой оборотнический, покажу своё любимое место. Не спальню, не свободную маленькую комнату; вообще-то моё излюбленное, давно пригретое гнёздышко — на том самом диване, который облюбовал себе шебутной родственничек. Вот уж не знаю, какая там энергетика, но только здесь всегда замечательно работается: и шьётся, и вяжется, и рефераты пишутся девочкам, и просто дремлется, когда иной раз неохота переходить в кровать, убаюканной телевизором. И засыпается здесь гораздо лучше, чем в спальне. Может, потому, что на одной из стен мы с девочками устроили фотоуголок — с портретами всех наших: моих родителей, братьев с семьями. Глянешь, пожелаешь спокойной ночи — и словно тебе дружно кивнули и улыбнулись все в ответ.

…Нам их до сих пор не хватает.

Без раздумий раскладываю диван. Николас может тесниться сколько угодно, а я люблю, чтобы спать было просторно. Вытаскиваю из-под сиденья вязаный цветными зигзагами плед, две больших подушки с вязаными в тон наволочками — мой самый уютный якорь тепла и отдыха в собственном доме. Из больших и малых подушек строю себе гнёздышко. Плед накрывает меня с головы до пяток и ещё можно подоткнуть с боков, недаром я над ним трудилась осенние и зимние вечера: мне хотелось сделать его просто огромным.

Рядом шумно плюхается Рик, высунув язык и довольно дыша. Из него получается довольно забавный щенок, практически как настоящий. Крылышки он умудряется втянуть куда-то под лопатки, потом, дождавшись, когда я улягусь как следует, приваливается к моим ногам и через полминуты уже свистит носом. Совсем как Нора.

Вдыхаю запах пледа, отдающий стружкой — диван мы купили недавно, и он всё ещё пахнет свежим деревом, тяну носом специфический запах собачьей шёрстки — ну, Рикки, выдержал сходство до мелочей! Мне улыбаются родные лица с фотографий. Тикают часы над телевизором. Еле слышно гудит ноутбук и я, протянув руку, захлопываю крышку; гул прекращается с переходом в «спящий режим». В кухне с лёгким щелчком включается холодильник. За окном вопят малыши, их разнимают юные мамы. На потолке — несколько разбегающихся трещин, оттого, что сосед сверху занимается «железом» и иногда роняет штангу. Как будто и не было ничего. Как будто я только что пришла с прогулки… без Норы. Как она там, в Каэр Кэрроле? На вольных хлебах и необъятных полянах, где можно сутки напролёт бегать, дурачиться и играть с друзьями, и, в отличии от меня, ей в том мире хорошо. Но каким далёким и нереальным этот мир сейчас кажется …

А теперь я — дома. И, наконец, чувствую это по-настоящему. Всей кожей. Всем нутром. Ладонями. Пятками. Затылком. Дома.

Щёки мокрые, но я не плачу. Это просто заморозка отходит, та самая, в которую я загнала страх, который в пещере мешал мне сосредоточиться. Та, что оставалась — пока я хлопотала над Николасом, рассказывала девочкам дикую неправдоподобную историю о себе, пока носилась по офису, передавая дела. И только сейчас, когда наступает самый настоящий отходняк от этой заморозки, как от наркоза — осознаю, что она была. И вспоминаю, какое привычно действие упустила, вернувшись домой.

Я не обняла девочек.

И сейчас для меня это дико.

А может, дело не в растянувшемся стрессе? Просто я меняюсь и… черствею?

Зарываюсь поглубже в плед. Дома. Это главное. Сейчас я закрою глаза — и не просто так, я закрою их на в с ё. Отдохну, наберусь сил, и тогда уже многое решу.

Потому что проблемы остались. Сменились только декорации.