Эпилог

— А я говорю: борщ — это апофеоз того что я в вашем мире пробовал! И не спорить, зайцы. Почему вы до сих пор не поделились с Алехандро секретом готовки? Все эти штучки из риса — неплохо, но настоящий мужчина этим не наестся. Где борщ, я вас спрашиваю?

Девчонки хихикают, одновременно умудряясь таскать друг у друга свеженакрученные к завтраку роллы.

— Ник, выложить рецепт и устроить мастер-класс — пара пустяков, — снисходительно поясняет Сонька. — А вот свёклы у вас на кухне нет, и с этим ничего не поделать. И сметаны у вас тут не делают, и…

— И чёрного хлеба не пекут, — подхватывает Машка. — Мы тут по рынку потолкались — ржаной муки нет вообще! А если бывает — цены на неё сумасшедшие. А без чёрного хлебушка с чесночком борщ не борщ. Ты же сам понимаешь, основное блюдо — это ещё не всё, тут важно обрамление!

Я представляю огромную кастрюлю… Нет, конечно, супницу драгоценного здешнемейсенского фарфора, до краёв полную отливающим багрянцем борщом, настоящим, с фиолетовыми крапинками фасоли в огненных недрах, в окружении сухарниц с пампушками и чёрными сухариками, щедро сдобренными чесночным маслом. И хрустальные графинчики с прозрачной, как слеза, водочкой, и гранёные крошечные стопочки… Точно, апофеоз нашей кухни в чопорной Белой Малой столовой Эль Торреса! Такого здесь точно не видали и не едали.

— Да ладно, зайцы, обрамление — это всё детали, это уже для взрослых, — Николас подмигивает, словно угадав мои мысли. А может, и прочитав, иногда я ловлю себя на том, что слишком уж явственно создаю зрительные образы. Хм… — Пошлём к соседям за этой самой свёклой, раз уж она у нас не растёт, или зайдём сами, организуем доставку… Да что там мелочиться! Наверняка в вашей кухне найдётся ещё какой-нибудь шедевр, для которого потребуется что-нибудь этакое, вот и прикупим сразу всё. Наш Сандро, хоть и мастер, но слишком уж привержен традициям, и до сих пор уверен, что «боршч» — не более чем элементарный суп с капустой, без всяких изысков. Пока мы не найдём нужных ингредиентов — его не переубедить. Возьмёмся, солнца мои?

Девицы довольно, хоть и несколько растерянно, улыбаются. Дон Теймур, до сего момента благодушно наблюдающий со своего края стола, выразительно постукивает ногтями по белой полированной столешнице.

— Не припоминаю, чтобы в нынешнем вашем расписании отводилось место кулинарным изыскам. Ты вроде бы собирался побеседовать с ними о порталах?

Ник хитро сощуривается.

— Не совсем так, папа. О перемещениях, пожалуй.

Глаза дона вспыхивают.

— Без порталов? — уточняет как-бы небрежно.

— Угу. — Мой деверь ожесточённо почёсывает плечо, как будто под рукавом раздухарился целый выводок блох. — Без. Если только дорогой братец согласится уступить нам хотя бы на полдня своего драгоценного Рика, а тот, в свою очередь, перестанет бродить за ним по пятам и взирать с обожанием. Нам нужна консультация кидрика, и точка! Слышишь, Архимаг, или как тебя там?

Мага мычит нечто неопределённое, делая вид, что страшно занят именно вот этой чашечкой кофе, и ничего более его не интересует. Пресловутый кидрик, расслышав, что речь идёт о нём, выглядывает из-под стола, где до этого возился с подросшими лабрадорчиками, кладёт голову на колени моему суженому и проникновенно заглядывает в глаза. Понимать можно двояко: от «Мы никуда не пойдём, правда?» до «Отпустишь меня с ними поиграться, а?»

— Да что я, сатрап какой-нибудь? — бурчит Мага. — Рик, сколько раз повторять: ты уже не маленький, чтобы сам решать, куда идти. Могли бы и меня пригласить, — добавляет сварливо. — Знаешь ведь…

— Знаю, знаю, порталы — твоя личная маленькая слабость. — Ник обезоруживающе улыбается и воздевает руки к небу. — И папочкина тоже. Но у вас вроде бы дела в Совете, не буду отвлекать вас от мировых проблем. К тому же, мы тут готовим втихаря некий сюрприз, и раньше времени светить его не хочется. Если всё получится — мы, наконец, утрём нос одному шустрому старцу, который до недавнего времени считал именно себя непревзойдённым мастером порталов. Ты, братец, здорово его озадачил, надо сказать…

Мага и девочки одновременно фыркают. Да уж, что есть, то есть. Когда мой супруг умудрился одним движением руки высверлить пространственный переход из лагеря в степи прямо в Кэрроловский лес, в двух шагах от меня, сражённой шальным арбалетным болтом… Рассказывали, сам Симеон изучал этот телепорт долго и тщательно, молча, только желваки на скулах ходили. А главное — тот потом не схлопнулся спонтанно, когда со смертью Маги перекрылся энергетический канал от творца, но аккуратно затянулся плёнкой, словно предупредив о своём закрытии, и самоликвидировался не спеша. Это был новый, невиданные здесь ранее уровень управления.

— А я? — несмело спрашивает Элизабет. — Мне с вами можно? У вас такие интересные занятия!

— Любовь моя, тебе-то как раз и нельзя! — лучезарно улыбаясь, Ник целует супругу в лоб. — Обещанный сюрприз — он в основном для тебя, так что прости, дружок…

— Ну и ладно, — Элли ничуточки не обижается. — Если для меня — конечно, я подожду. Мы с мамой собираемся сегодня на чудную выставку цветов, без вас не соскучимся.

Да, она называет Мирабель мамой. И получается это у неё легко и непринуждённо, но самое удивительное — что дорогая наша свекровушка от этого обращения просто тает. А вот мне — до сих пор не удаётся переступить через себя. Достаточно и того, что сердце прекрасной донны умягчилось настолько, что она притихла — и сделала вид, что п о з в о л и л а мне быть рядом с Магой, обожаемым сыночком, которого она, по её словам, любит ничуть не меньше старшенького, но если бы не его последняя смерть — так и не поняла бы, насколько дорог ей младший сын. Ох уж мне эти свекрови…

Худой мир лучше доброй ссоры. Главное, что за месяц, проведённый с нами под одной крышей, благородная донна не удостоила меня более ни одним скандалом или наездом, ограничиваясь иногда скептическим поджиманием губ. Я всё гадала, временно или постоянное оное перемирие? Но, к счастью для всех, донна — очевидно, решив сохранить душевное спокойствие — переключилась на Элли. И неожиданно пришла к выводу, что возиться с младшей невесткой, одевать её, как куклу, таскать с собой повсюду по модным салонам и суаре не в пример легче и приятнее, чем цапаться с обережницей. А главное — безопаснее. И уж конечно, на столь неожиданную смену симпатий никоим образом не повлияла статуя восьмипалого Рахимыча, установленная дражайшим Главой в рабочем кабинете. Слуги перешёптывались, что именно там его светлость Архимаг и прочая предпочитает принимать не слишком дружелюбно настроенных посетителей — а по делам тёмным и некромантовским, бывает, всякие личности заходят, не только белые и пушистые вроде свояка Кэррола.

…А может, всё дело в том, что Мири до сих пор чувствует свою вину — и перед сыном, и перед Элизабет — за то, что «недоглядела» невестку. Вот и старается.

— Ах, я обожаю флористику! — оживляется ненаглядная Мирабель, моментально учуяв, что можно переключить внимание на себя. — Сегодняшняя выставка на Зелёной улице — это нечто необыкновенное. Говорят, Ковалли превзошли самих себя, их композиции просто изумительны. Кстати, девочки, вам бы тоже неплохо было бы посмотреть; язык букетов должна знать каждая благовоспитанная девушка.

— Ты увидишь там несколько наших работ, — отвечает Машка. И, не сдержавшись, прыскает. — Можешь сразу вести к ним своих подружек и гордиться нами. Нет, правда, у нас здорово получилось, сам Джузеппе оценил!

Тревожная морщинка на безупречном лбу Мирабель разглаживается. Ну, раз сам Маэстро… Похоже, будет прекрасный повод лишний раз сорвать комплименты по поводу талантов её внучек, а заодно и в свой адрес.

Беседа переходит в обычную досужую болтовню, которой, кстати, я уже не чураюсь. Никаких деловых разговоров, только общение. За простыми, вроде бы лёгенькими фразами кроется нечто большее: ниточки, связующие и укрепляющие Большую Семью. И не только. Я вижу, как сияние, исходящее от улыбающейся Элизабет, затрагивает склонившегося с кофейником над её чашкой лакея — и на осунувшемся лице немолодого мужчины расцветает улыбка. Надо бы потом проведать его приболевшую дочурку, наверняка дела пошли на поправку, но бедолага всю ночь просидел рядом с её кроваткой, не то, чтобы не доверяя обережному врачеванию, а на всякий случай… Вижу, как теплеют глаза у дворецкого, завтракающего по традиции вместе с хозяевами, как весело и многозначительно он переглядывается с бабушкой Софьей-Марией-Иоанной. Свет, и не только солнечный, переполняет Белую столовую, бывшую когда-то чересчур мрачной, несмотря на большие, от пола до потолка, окна, выходящие в сад. Свет и тепло, отогревшие каждый уголок прекрасного, но однажды погрузившегося в долговременную спячку, Эль Торреса. Не раз доводилось мне услышать за спиной перешёптывания слуг: «Благословенны будут донны с их детишками! Они принесли счастье в эти стены!»

Задумавшись, не сразу понимаю, что меня о чём-то спросили.

— Ива, — мягко окликает супруг, — ты здесь?

— Что? Ах, извини. На меня в последнее время что-то находит…

— Я заметил. Ты словно грезишь наяву. Отец спрашивает, каковы твои планы на сегодня. Поедешь с нами? Совет вряд ли тебя заинтересует, но для заседания отвели парадный зал городского музея, а в нём есть несколько хороших галерей.

Поколебавшись, всё же качаю головой.

— Звучит заманчиво, но что-то я устала и от осмотров, и от визитов. Нет уж, сегодня мой личный день: провожу вас — и уединюсь в саду. Обложусь книгами и подушками и буду предаваться безделью.

«Наконец-то». Магина мысленная реплика слышна только мне. «Я всё думал: когда ты угомонишься? Никакой солидности, свойственной твоему положению, носишься сутки напролёт, как заведённая…» Осторожно притянув к себе, целует в висок, словно извиняясь.

— В саду? — Нечто, похожее на беспокойство, сквозит в голосе дона. — Что ж, прекрасно. Стало быть, день нами размечен, дорогие мои, встретимся вечером.

Украдкой кидаю вопросительный взгляд на бабулю. Та безмятежно поводит бровью.

«Не обращай внимания, детка. Ты же знаешь его одержимость вашей безопасностью. Наверняка сейчас прикажет удвоить охрану периметра, чтобы даже бабочка не проскочила. Пусть тебя это не волнует, его оболтусы засиделись без дела, вот и поработают. Чем местным девицам зубы заговаривать…»

«Матушка, я попросил бы…» — сдержанно прерывает её дорогой дон. Старуха усмехается, но от дальнейших замечаний воздерживается. Будучи сама когда-то Главой клана, она не допускает ни малейшего урона престижа Главы нынешнего, даже в приватных беседах. Какие уж там разговоры ведутся у них наедине — не знаю, но только на людях чаще всего выдерживается игра: «Величественная мать, королева на покое — наипочтительнейший сын, облечённый тяготами власти».

Так и получается, что после солидного завтрака мы разъезжаемся всяк по своим делам. Праздности с этот доме не бывает, и даже моё заявленное во весь голос безделье воспринимается, как часть работы, обязательной для матери будущих наследников. Почтение и трепет, с которым тут относятся к дамам в интересном положении, трогают чрезвычайно. Поначалу мне казалось, что таковое отношение, вполне естественное для мужчин семейства Торресов, ими и ограничивается, но нет: прислуга сдувала пылинки с меня и Элизабет с куда большим почтением, чем даже с самого хозяина замка; на кухне под руководством шефа-повара Алехандро сбивались с ног, желая предугадать возможные наши капризы. В самом же Террасе мы с Элизабет чувствовали себя королевами: нам освобождали проход в толпе, столик в кафе, лучшие места на концертах; и всё — искренне, с уважением, одинаковым как для невесток дона, так и для прочих девушек, с достоинством несущих округлившиеся животики.

…Решение повалять дурака никоим образом не освобождает меня от сложившейся привычки провожать «на работу» всех членов семьи. Мага с отцом и с десятком рыцарей отправляются верхом, причём небезызвестный Демон, гремя серебряной сбруей, непременно выклянчивает у меня горбушку, несмотря на невнятное бурчание хозяина о каком-то «баловстве со стороны этих женщин»; Элизабет с дражайшей «мамочкой» усаживаются в прелестную двухместную карету-игрушечку, хрупкую и изящную, словно из китайского фарфора, но я-то знаю, что ей не повредит даже камнепад, который, хоть и редко, но в здешних краях случается. Да мало ли что может стрястись на горной дороге! Некроманты берегут своих женщин. И я надеюсь, что даже после обещанной Мораной волны рождаемости их трепетное отношение не изменится…

Николас с девочками удаляются на берег: для своих загадочных экспериментов они выбрали ту самую пещеру, через которую мы с Элли попали в замок. Конечно, эта здоровущая полость в скале существует и здесь, только уже изрядно облагороженная и приспособленная для «жутких и кошмарных» уроков — подозреваю, не только некромантии. Ник, в силу сложившихся жизненных обстоятельств, превосходный стихийник, и уже сейчас мои дочки могут вызвать если не дождь, то пасмурность, приглушая полуденную жару дежурным облачком.

Есть у меня подозрение, что мой родственник тоже Архимаг, после трёх-то смертей и возрождений. Но не любит он об этом говорить. Не любит.

В который раз умиляюсь предусмотрительности местных обитателей, которых иногда и прислугой-то назвать — язык не поворачивается. Моя любимая беседка уже в ожидании: деревянные скамьи завалены подушками и думочками, на центральном столике несколько книг из моей спальни, из-под стола демонстрирует краешек высунувшегося вязания заботливо припасённая корзина для рукоделия. А главное — на отдельной стойке запотевший кувшин с апельсиновым соком и фрукты: виноград, груши, персики, и, конечно, инжир (очищенный!), к которому я в последнее время пристрастилась. Не удержавшись от соблазна, цапаю сизую винную ягоду. Вазочка, хихикнув, делится секретом: оказывается, сей живописный натюрморт успел организовать сам дон Теймур, хорошо изучивший прихоти аппетита обережницы в тягости. Ох уж, этот дорогой дон…

Ещё не жарко, утренняя прохлада задержалась в тенистых кущах, а потому тут, в моём убежище, комфортно, славно, усыпляюще. Задумавшись над книгой, я даже не замечаю, как впадаю в лёгкий транс. Многим знакомо такое состояние: когда долгожданный покой, одиночество, тишина, разбавляемая разве что шорохом листвы да птичьим посвистом, способствуют переходу в нирвану, в нечто среднее между сном и явью, ещё не дрёмой, но уже не бодрствованием. И я ничуть не удивляюсь, заслышав поскрипывание песка на дорожке под чьей-то лёгкой поступью, и шорох платья.

Женщина, вошедшая в беседку, мне незнакома, но ведь это сон, да? В него любой может заглянуть без приглашения… Она не спеша, присаживается, шурша парчовым расшитым серебром и жемчугами сарафаном. Постукивают, сталкиваясь при каждом её движении, мелкие драгоценные камушки, коими щедро обсыпаны подол и пышные рукава рубахи. В какой-то момент мне кажется, что это Морана, до того похожа; но нет в лице пришелицы той пугающей снежной бледности, да и взгляд — тёплый, лучистый, как у…

— Ну, здравствуй, Ванечка.

Вместе с её словами приходит и Знание. Как это и бывает во сне — само собой.

Вот ты какая…

Мама Игрока…

Родительница удивительных существ и Демиургов. Хозяйка дорог, перекрёстков и судеб. Проводница в иные миры. Богиня земли и дождя, покровительница ремёсел, женщин и домашнего очага.

Отчего-то в данный момент меня больше всего смущают собственные босые ноги, и я поджимаю их, пряча под длинным платьем.

— Здравствуй и ты, Макошь.

И вовсе некстати вспоминаю шёпот Игрока: «Нет, так нельзя! Мама…»

— Перестань, — моя гостья болезненно морщится. — Это было бы с моей стороны низко — устраивать разбирательства. Локки получил своё, и получил по справедливости. Как мать, я страдаю от его боли, но ведь и тебе в своё время было тяжело наказывать девочек за проступки, не так ли? Иногда, чтобы ребёнок понял тяжесть свершённого, нужно поставить его в угол.

— Уж больно не сравним угол-то, — только и нахожу, что сказать.

Богиня грустно улыбается.

— Масштабы, конечно, разные, что и говорить. Да ведь кому много дано — с того много и спросится, так ведь? Ах, Ванечка, мне ли не знать… Ещё когда он отнял у тебя память, пусть и чужими руками, стало ясно, что добром для него это не кончится. Мой сын преступил черту дозволенного: вмешался в предопределённую судьбу, да к тому же на чужой территории. Демиургам и богам запрещено творить в мирах, кроме своего, а он — решил, что сойдёт с рук, или не заметят. Слишком часто я его выручала до этого, вот и привык. Моя вина, разбаловала…

— А что с ним сейчас? И почему, зачем я ему… мы ему сдались-то? — Поняв, что разборок не будет, я набираюсь храбрости, чтобы задать давно уже мучающий меня вопрос. — Мы что — где-то перешли ему дорогу?

— Ты же слышала Морану: он хотел сделать из Маркоса Тёмного Властелина. Выдавить постепенно из его сознания всё светлое, натравить против отца, сделать злым гением Гайи — чтобы, в конце концов, у его Героев появился достойный противник, в лучших традициях ваших земных игр, которые он к тому времени обожал. Мальчик заигрался. Вот тогда я поняла, что в его-то годы он, пожалуй, чересчур инфантилен. Впрочем, в тот раз пришлось за него заступиться на Совете… Да, у нас тоже есть свой Совет, представь себе, если проводить параллель с вашими реалиями…

Персик в руках богини распадается на две половинки и очищается. Да, вот это я понимаю: сама терпеть не могу прикосновения к губам шершавой кожицы, пусть даже её и называют поэтично «бархатистой»… Не успеваю опомниться, как одна из половинок подплывает ко мне.

— Видишь, наши вкусы во многом схожи, — с улыбкой говорит Макошь. — Я ведь не просто так тебя полюбила. Хоть на Земле магии не так уж и много, ты неплохо ею распоряжалась, и всё — во исполнение моих заветов, хоть и не подозревала об этом. Поэтому-то я за тобой и поглядывала. — Делает протестующий жест, заметив моё возмущение. — Нет, ты не игрушка, а я не кукловод, не уподобляй меня моему сыну. Я не заставляю, я лишь творю обстоятельства и свожу людей вместе, а уж их дело — выбрать. Тебя ведь никто не просил брать Магу за руку, когда его мучили кошмары? А его — никто не гнал под балкон к случайной попутчице, с приглашением встретить рассвет. Однажды ты сама пригласила Васюту остаться, а до этого — он поцеловал тебя по своему хотению и велению сердца, хоть и не знал, кого любит — пришелицу Иоанну или потерянную Любаву. Это ваши выборы, дорогие мои.

Она подаёт мне платок — вытереть пальцы, липкие от сока, и на уголке батиста я вижу знакомую вышивку.

— Да-да, считай, что привет тебе от Ольги… Первую дочь так Ванечкой и назовут. А знаешь, что было бы, не потянись ты к Васе? Сказать?

Только сейчас на меня накатывает волна ужаса. Я, наконец, понимаю, с кем встретилась лицом к лицу. Но, сглотнув комок в горле, киваю.

— Женщина, много лет не знавшая мужа… Что поделать, от физиологии мы тоже зависимы. Ты задавила бы в себе любовь и желание — а потом всё это, нереализованное, но уже со знаком «минус», выплеснула бы на Магу, когда он влез в твою светлицу. Не спалила бы, но уж в ненависти к себе укрепила бы точно. Не стану говорить, чем бы это закончилось, не маленькая, сама понимаешь. И схлестнулись бы они тогда с Васютой в смертном бою. Память к вам обоим так и не вернулась бы. Русичи навсегда остались бы заперты в Гайе, а мне очень уж надо было, чтобы они всё же вернулись домой… Омар ибн Рахим, загубив бесчисленное число жертв, стал бы наместником Локки. Затем, чтобы победить Тёмного властелина, Героям нужно было бы пройти сперва через сраженье с Главой Огневиков, а проходили бы немногие. Смерть и страдания, кровь и тьма поселились бы в цветущей когда-то Гайе… Захирели бы без притока родной магии твои дети, и уж никогда не вернулись бы домой попаданцы, которых нынче я успела вернуть в их миры после того, как мой сын потерпел окончательное поражение. Так вот приходится иногда убирать за ребёнком игрушки… Не было бы прощения целой расе Тёмных от давнишнего проклятия, через считанные годы взорвалась бы планета Ангелов, не выдержав собственной распирающей силы… Многого чего и кого не было бы. А главное — тех, кого я так давно ждала.

Она мягко касается моего живота.

— Богоборцы.

— Что? — переспрашиваю в замешательстве. — Кто это?

— Могучие воины, в коих спаяны сила и мощь северных варваров и их боевая магия, владение тёмными стихиями и духами Навьего царства от некромантов, и обережные таланты, привязка к миру живых, любовь, разумное всепрощение и милосердие. Прибавить сюда кровь друида, позволяющую обернуться в любое живое существо или растение, призвать себе духов природы, стихиалий земных недр и воздушных потоков… И всё это — уравновешенно, гармонично. Непобедимо. Богоборцы, — повторяет Макошь. — Мирные и добродушные, как русич Васюта, но если понадобится — могущие смести со своего пути любого Демиурга, даже в расцвете сил и возможностей, которому вздумается в очередной раз протянуть лапы к этому миру. Гайя слишком уникальна и дорога для нас, Старших богов, и я — я, Макошь! — больше не допущу над ней экспериментов. Ваши с Магой и Васютой дети, а затем и их потомки будут надёжными стражами. Поэтому прости, Ванечка, что пришлось тебе претерпеть от судьбы, а значит, и от меня; не будь этого — не было бы и сегодняшнего дня такого, какой он есть. Что-то сделала я, что-то выбирали вы сами, а в целом — мы вместе сотворили то, что есть. Я горжусь тобой.

Растерянно потираю переносицу.

Как-то это… всё сразу… и на мою бедную головушку… Это надо осмыслить.

— А… девочка? Дочка?

Макошь негромко смеётся.

— Нет, она не будет воином. Зато будет красавицей, умницей-обережницей, любимицей братьев, сестёр, дедов, бабушек… Сколько сердец заставит трепетать, сколько людей обратит к добру, скольким талантам поможет распуститься рядом с собой! Она переймёт от тебя удивительное свойство — сподвигать окружающих на лучшее и самим становиться лучше. Так-то, Ванечка…

Сперва кажется, что у меня туманится в глазах, но нет: это богиня становится эфемерной, тает, исчезает…

— Прости-прощай, милая. И уж будь уверена: больше мой непутёвый сынок тебя не побеспокоит. А чтобы не сомневалась, покажу тебе напоследок кое-что.

И вроде бы веки мои смыкаются, но абсолютно прозрачны, и голова клонится на подушку, я даже чувствую щекой свежесть атласного бока, но в то же время стою… нет, знакомо парю, невидимая, незримая, в совершенно ином месте.

«Вот он, конец Демиурга», — шепчет незримая богиня. «Малыш, не хотелось мне, чтобы ты через это прошёл, но придётся. Иначе ты никогда не станешь взрослым».

И опять та самая пещера. Я словно вижу её в трёх проекциях: первая — где серьёзный Николас втолковывает что-то мысленно кидрику, а тот кивает, рядом девочки внимают жадно, с любопытством в глазах; вторая — полузатопленный приливом пустой грот в царстве Мораны, и третья — неизвестная. Пещеру пересекает узкая щель-пропасть, у края которой сцепились в борьбе два пацана… Нет, пожалуй, отрока, учитывая эпичность момента. Один — в знакомом бесформенном балахоне, другой — исхудавший, в потрескавшемся ржавом доспехе, белые волосы грязные, слипшиеся от пота… Элементарная драка даётся ему нелегко, но он не сдаётся, и всё упрямей и злее горят красные глаза.

— Убь-ю, — сдавленно сипит он. — Сдох-ни…

Рорик, внезапно пригнувшись, бьёт Игрока головой в грудь. Вскрикнув, тот отлетает в сторону и припечатывается к стене.

— Кишка тонка, — выдавливает из себя обережник, выпрямляясь и дыша со свистом. — Я сказал — пойдёшь со мной. Тебя ждут на Совете. На в а ш е м Совете, — злорадно добавляет.

Ну и где тот вечно стесняющийся вьюнош-нескладуха? Видела бы его сейчас Сонька, от которой иного определения по отношению к Рорику, кроме как «лопух» мы так и не дождались!

— Не пойду, — зло выпаливает демиург. А выглядит он нехорошо, ой как нехорошо… Как побитый щен. Магии в нём, скорее всего, ни на гран не осталось.

Согнувшись в приступе кашля, он оседает на пол. Горестно вздыхает за моей спиной Макошь.

«Это ты зря, сынок…»

Будто что-то предчувствует.

Попятившись, Рорик склоняется над валяющимся неподалёку посохом, отброшенным, по-видимому, перед схваткой. И впрямь лопух, думал честно биться с игроком, который заведомо не чурается мухлежа… а теперь лезет в сапог явно за чем-то припрятанным…

«Берегись!» — хочу крикнуть, но не успеваю. Альбинос выхватывает из-за голенища нож и уже замахивается для броска…

Нечто сверкающее мелькает в воздухе и пришпиливает его руку к стене пещеры. Пришпиливает! К камню! Взвыв от боли, Локки дёргается — и шипит, ибо само движение руки, пронзённой узким тонким лезвием, мучительно.

— Пусти, — хрипит он с ненавистью, обращаясь отчего-то к ножу. — Пусти! Как ты тут оказался?

Чей-то силуэт загораживает светлое пятно входа в пещеру. Не торопясь — спешить уже некуда — перешагивает высокий естественный порог Ян. Точно, Ян. В лёгком дорожном доспехе, ладно подогнанным под сухощавую подростковую фигуру, серьёзный, сосредоточенный. Ян, с которым мы вместе распивали чаи на кухне. Который сам отправился на поиски пропавшего дядьки. Которому не изменила меткость, и бросать он умеет, оказывается, не только дротики, но и всё, что под руку попадётся; а попался ему как раз тот самый ножичек, который я когда-то передала ему через Ольгушку…

У меня кружится голова. Что происходит? Что? Выходит, и впрямь нет в жизни случайностей, и всё предопределено, и наши поступки возвращаются к нам самим, да так, как мы не в силах предугадать? И всё… всё становится на свои места?

— Говорил тебе: меньше доверяй, — бросает Ян обережнику. — А ты — «Один на один, честно…» Нет тут чести, и не будет.

«Будет, дружок», — шепчет Макошь. «Но как до неё ещё долго… Будет».

Демиург злобно сверкает глазами. Бросок Янкиного ножа застиг его в неудобной позе — он успел слегка приподняться с корточек, а теперь, пригвождённый, вертится на полусогнутых. Опуститься на каменистый пол — унизиться перед врагами, а подняться нет возможности.

— Не смей, — огрызается, — не подходи!

— И что ты со мной сделаешь? — спокойно отвечает Ян. — Покусаешь? Сказано тебе — пойдёшь с нами на Совет. За свои дела надо отвечать.

Маленький русич-воин. Я безумно горжусь им, не посрамившим ни род, ни Наставника-дядьку.

— Так не должно быть, — вдруг срывается Игрок, и по щеке его ползёт слеза, которую он гневно вытирает. — Никто не может со мной справится, даже сейчас! Мне предсказали…

Рорик вдумчиво оглядывает навершие дедовского посоха, Ян же, стряхнув из-за плеча котомку, выуживает верёвку.

— Что предсказали-то? — спрашивает буднично.

Игрок делает очередную попытку отползти, но тщетно.

— Предсказали, — злобно бормочет, изворачиваясь, пытаясь приподняться, не бередя рану, и, похоже, в надежде заговорить противникам зубы и хоть как-то оттянуть постыдный плен. — Что справиться со мной может только сын обережницы и воина, а ты — только воин, а он — только обережник, вам слабо, слышите, слабо! За меня заступятся…

Ян презрительно щурится.

— Ты поэтому за Ваней охотился? Чтобы её дети не родились? Вот дурень… А что под носом творится, не знаешь…. Я и есть, — бьёт себя в грудь, — сын воина и обережницы. И Рюрик тоже. Ну, что, сам дашься или оглушить тебя, чтобы не рыпался?

Демиург, осев, прикрывает глаза. И, кажется, не дышит.

— Всё. — Подняв веки, в упор глядит на Яна. И взгляд у него уже другой. Твёрдый. — Я понял. Всё. Нет, я с вами не пойду. У меня остались силы хотя бы на это…

Глаза его в последний раз вспыхивают красным… и белеют.

Глаза мраморной статуи, замершей в причудливой позе, изваянной столь искусно, что даже отдельные пряди волос торчат из всклокоченной гривы… Заклятье Медузы, обращённое на себя. Как последняя пуля.

«Всё, сынок», — слышу я богиню. «Уже не больно и не страшно. Пойдём, я отведу твою душу к Моране. Нам нужно о многом, многом поговорить…»

Смутно вижу отделяющуюся от статуи призрачную тень, которую принимают в объятья две тени женских — Мораны и Макоши — и увлекают в небытие… Вот он, Финал Демиурга.

Ян сердито сплёвывает.

— Ну вот, придётся тащить этого истукана на своём хребте. Кого-то мы должны представить Совету? Иначе — мне к своим не вернуться, а тебе так в рабстве у Тёмного и куковать три года. Что делать-то? Есть у тебя в заначке какое-нибудь заклинание, чтобы его уменьшить, что ли?

Задумавшись, обережник складывает губы дудочкой, слово свистеть собирается — есть у него такая привычка. Спохватившись, выхватывает из кармана балахона какой-то камушек на верёвочке и энергично трёт.

— Ну, вот он я, — отзывается ворчливый голосок. И откуда-то сверху спрыгивает к ребятам… ещё один мой старый знакомый, о котором нет-нет, да и вспоминалось. — Что так долго-то? Могли бы и раньше позвать… — Оглядев каменного демиурга, присвистывает. — В стазис, значит, ушёл. В вечный. Совета побоялся. А может, решил, наконец, впервые поступить, как мужчина…

Пастушок обходит статую, внимательно изучает. Присев, заглядывает снизу вверх в незрячие очи.

— Слышь, Жорка, — с определённой долей почтения обращается Ян. — Ну, вот, сделали мы всё, как ты говорил, нашли его, прищучили — а дальше что?

— Молодцы, — не оборачиваясь, говорит тот, кто однажды встретил меня на лугу — совершенно, вроде бы случайно; надавал ценных советов, поделился хлебом-солью, а заодно и ножичком, тем самым, чья деревянная рукоятка до сих пор торчит из каменной ладони. — Молодцы, юноши.

Поднимается с колен и оборачивается уже другой человек. Выше, взрослее… нет, старше, и намного. Задумчиво потирает давно не бритую щеку. Приглаживает чуть растрепавшиеся волосы. Снимает соринку со старенького поношенного пиджачка.

«Ох!» — вскрикиваю мысленно. Если бы я могла в нынешнем бестелесном облике — попятилась бы. «Дядя… дядя Жора!»

— Вы прекрасно справились, молодые люди. — И голос, чуть надтреснутый, но хорошо поставленный приятный баритон, тоже узнаваем. — Я знал, что на вас можно положиться. Спрашиваете, что дальше? А чего вы, собственно говоря, хотите?

Молодые люди, хоть и шокированы преображением знакомого, вроде бы, пацана, хоть и глядят во все глаза, но, похоже, на пути в это странное измерение успели всего наглядеться, а потому — быстро приходят в себя. И делают совершенно правильный вывод, что озвученный только что вопрос — не риторический.

— Я бы хотел к своим вернуться, — твёрдо говорит Ян. — Вот только не сейчас. Знать бы, что с Ванеч… с Иоанной всё хорошо будет, и что ни один гадёныш к ней не подлезет… Но уйди я сейчас — кто моих племянников воинскому делу учить станет, когда подрастут? Некромантовская наука хороша, конечно, но нужно и наше дело знать!

Дядя Жора кивает.

— Будь по-вашему. Вернётесь пока в Тардисбург, к мастеру Ренуару. Рядом с Иоанной вам пока лучше не быть — воинская кровь сильна и говорит в вас куда больше, чем в нём… — Указывает на Рорика. — А как пора придёт — так и встретитесь. Дядюшке вашему передам, чтобы не делал попыток вас из этого мира к себе вернуть, ибо у каждого — своя судьба, и идти против неё бесполезно. Ну, а вы, сударь обережник? Впрочем, знаю. И освобождаю вас от обязательств по отношению к дону Теймуру дель Торресу да Гама. У меня есть на то полномочия, поверьте. Что ещё?

Рорик краснеет, словно девушка.

Человек, первый встретивший меня в Гайе и направивший прямиком к первому квесту, мягко и как-то знакомо улыбается.

— Со временем она изменит своё мнение. Мой вам совет: не пытайтесь выглядеть лучше или умнее, это не совсем правильная позиция. Просто будьте самими собой. За человека куда больше умных фраз говорят поступки, а вы своими деяниями уже многое доказали.

Обводит взглядом присутствующих.

— Что ж, судари мои…

И на какое-то время мне вдруг кажется, что подмигивает он именно мне.

— Нам пора. Но прежде, чем уходить, позвольте мне забрать некий раритет. Хотелось бы вернуть его владельцу… Владелице.

Вновь повернувшись к окаменевшему демиургу, легко вытаскивает из мраморной руки… нет, не нож. Сверкающий холодной синеватой сталью стилет.

— Вы меня очень обяжете, сударыня…

Словно в невидимый водоворот, меня затягивает куда-то назад, вглубь… или ввысь? Не понимаю. Теряется и пропадают пещера, Игрок, верх, низ, свет, тьма… Судорожно вздрогнув, я пытаюсь приподняться на скамье, и от моего барахтанья сыплются подушечки с тёплой деревянной поверхности. Опомнившись — сон, в самом деле, сон! — я озираюсь — да так и замираю.

— Ты меня очень обяжешь, дитя моё, если передашь вот это…

Высокая сухопарая фигура. Седины, перехваченные на старинный манер ремешком. Ласковые глаза с разбегающимися от уголков морщинками. И мерцающие за спиной почти невидимые белые крылья…

— … моей матушке.

Поколебавшись, Егорушка не отдаёт кинжал мне в руки, очевидно, справедливо рассудив, что в полупроснувшемся состоянии я могу и покалечиться ненароком, а кладёт его на столик, рядом с книгами.

Легко двоеперстием касается моего лба — и сонная одурь проходит, уступая место ясности ума.

— Благословляю тебя и внучек. Сколь мог — был с вами, поддерживал вдали от Гайи. Теперь вам всем хорошо. У вас теперь два мира, две родины. Живите счастливо. А мне пора уходить. Договор с Макошью был у нас на пятьдесят лет, остался год, скоро вернусь. Так и передай.

Он уже отступает к выходу и истаивает, как до него — богиня, когда я, опомнившись, восклицаю:

— Так кому передать-то?

Вздохнув и временно материализовавшись, он потирает ладонями лицо и вновь меняется.

— Дорогая донна… Алмазная донна, неужели вы до сих пор не догадались?

Дон Теймур, только совершенно седой, но такой же моложавый, подтянутый… и не в любимом чёрном с серебром, а в белом с золотом камзоле, отвешивает мне изящный поклон… и исчезает. На этот раз окончательно.

***

Как долго я провела в прострации — не знаю. Если бы не настойчивый зов суженого — наверное, просидела бы до ночи. Знаний, свалившихся, как снег на голову, не то чтобы много, они неожиданны, я ведь уже успела свыкнуться с мыслью, что приключения закончены, пора откровений прошла, можно спокойно жить дальше, врастая в новый мир… А теперь вдруг оказывается, что точка для некоторых поставлена только сейчас, а для кого-то — всё только начинается.

«Ива, не молчи, я чувствую, что ты не спишь! С тобой всё в порядке?»

«Что? Ах, да, прости…»

Прикасаюсь к гладкой ручке стилета — холодной на ощупь, несмотря на дневной зной, с едва заметными выемками для пальцев, как это и было в предыдущем варианте… И тут только понимаю: оружие подогнано как раз под женскую руку. Но годится и для подростка. «Моей матушке…» — звучит в ушах знакомый голос. «…Неужели вы до сих пор не догадались?»

«У твоего отца был… есть брат, Мага?»

Пауза.

«С чего тебе в голову… Откуда ты знаешь? Ива, во что ты опять влипла? Оставайся на месте, я сейчас буду! Где ты?»

«Да в беседке, где и собиралась… Нет, всё в порядке, я только хотела сказать…»

— … что он скоро вернётся, — растерянно договариваю вслух Маге, выпрыгнувшему из портала с таким выражением лица, словно ему очень хочется рявкнуть, как когда-то: «На пол! И не подниматься!» Крутанувшись вокруг своей оси, обозрев окрестность, принюхавшись, прислушавшись и поняв, что реальной опасности нет, он, наконец, бросает на меня сердитый взгляд.

— Ну и что всё это…

Коротко выдохнув, осторожно берёт в руки стилет.

— Откуда у тебя… Это что — бабушка Софи дала? Она думает, что тебе кто-то угрожает?

Нет, паранойя — это наследственно.

— Может, ты всё-таки меня послушаешь? — говорю терпеливо. — Эту вещь я не получила, наоборот: её надо в е р н у т ь бабушке. И очень аккуратно, потому что в её возрасте таким сообщением, которое мы ей принесём, и угробить можно. У неё здоровое сердце?

— Покрепче нашего с тобой, — медленно отвечает мой суженый, светлея лицом. — Неужели дядя Георг вернулся?

А он особо и не пропадал, хочется мне сказать. Во всяком случае, для нас с девочками. Сколько мы его знаем? Лет пять? Он вёл тихую спокойную жизнь местного блаженного, юродивого, позволял хлопотать над собой сердобольным старушкам-монашкам, встречался время от времени с… внучками! Благословлял… вливал силу, как я теперь понимаю…

И поделился ею со мной, оставив метку на лбу, ослепившую демиурга.

И от него же Мага получил узелок с заветной землицей — «той, что всего дороже, дороже злата…» Как знать, выпустила бы меня Морана без этого пропуска на Землю…

Дядя Жора, разговорчивый бомж, предсказавший мне особую миссию.

Жорка, вручивший нож, что окольными путями попал таки к победителю Демиурга.

Егорушка, Светлый, хранитель моих детей в почти немагическом мире

Георг дель Торрес да Гама, всё это время, оказывается, бывший неподалёку, страхующий, подталкивающий в нужную сторону… Сорок девять лет жизни отдавший Макоши… Узнаю ли я когда-нибудь, ради чего? Или кого?

— Он был… женихом моей матери, — с трудом говорит Мага.

Я теряю дар речи.

— Да, Ива. Что? Думаю, ты имеешь право это знать. Давай посидим… — Суженый привлекает меня к себе. — Успеем отнести бабушке эту штуковину, погоди немного, мне надо как-то собраться. Потому что, и в самом деле, известие нешуточное. Я должен тебе кое-что объяснить. Видишь ли…

Он запинается. Потом, набрав в грудь воздуху, словно ныряльщик перед прыжком, быстро говорит:

— У Мирабель Кэррол от рождения был неслыханный для женщины магический потенциал. Потому её и обручили с дядей Георгом, наследником и будущим Главой. Брак сугубо по расчёту, для того, чтобы детям передалось от родителей всё лучшее в магическом плане. А в неё по уши влюбился отец и… украл практически из-под венца. С согласия матери, которая не хотела быть просто «племенной кобылой», по её выражению, и жаждала любви, но из двух братьев полюбила не того, кого надо бы, а младшего… Хотя Георг по ней просто с ума сходил.

Глажу суженого по руке.

— Что же дальше?

— Дальше? Дядя Георг просто исчез. Пропал. Несколько раз от него приходили весточки, по крайней мере — знали, что он жив и здоров, но и только. Я и сам услышал о нём лет в пятнадцать, от бабушки. Естественно, что особой любви к матери она после этого не питает, но ты же видишь — отцу до сих пор не нужна иная женщина. К тому же, нас она любит, ты сама знаешь…

— Как всё сложно, — вздыхаю, прислонившись к его надёжному и такому родному плечу. — Постой, а ты что-то сперва говорил…

«… о её способности к магии. Куда она подевалась?» — хочу спросить, и не успеваю.

«Слишком большие способности, Ванечка», — слышу знакомый женский голос. «Соедини она судьбу с Георгом, не будучи Истинной невестой — и энергообмен, возникающий при их близости, увеличил бы её силы многократно, но… Искажённые ведьмовские способности при развитии бьют откатом в виде дурного нрава; год-другой — и в семье появилась бы ещё одна донна Сильвия, и уж тогда не было бы у дона Теймура таких славных сыновей… А у самого Тимура энергетика совершенно иная, чем у брата, он приглушил Мирабель, так и оставив её душу вечно детской, зато безобидной для окружающих. Ей достаточно было услышать, что ведьмы преждевременно стареют — и она согласилась на вечную красоту и молодость, с лёгкостью отдав магический дар детям. Нет, я не вмешивалась, я просто свела однажды вместе Мири и Тимура. А уж выбрали свою судьбу они сами».

«Это становится похоже на дежурную отговорку», — кисло замечаю. «Чем мы вообще отличаемся в таком случае от попаданцев-юнитов, которых твой сын дёргал за ниточки?»

«Свободой», — просто отвечает Макошь. «Локки предлагал единственную дорогу, я же — множество. Если хочешь — протори свою, слова не скажу в ответ. Однако…» — слышится явственный смешок. — «Кажется, я грешу против традиций. Deus ex machina появляется лишь единожды, а я всё никак не могу с тобой расстаться. Тогда и прощаться не буду, вдруг ещё увидимся…»

— Ива?

Голос суженого неожиданно серьёзен.

— Кто с тобой говорил? Это он принёс известие о дяде Георге и стилет святой Софии? Ты мне расскажешь?

— Дэус экс махине. Бог из машины, — серьёзно отвечаю. И не могу удержаться от улыбки, глядя на его вытянувшееся лицо. — Вернее, богиня. Пойдём, Мага, я всё расскажу тебе по дороге. Пойдём — и скажем бабушке, что прав был дон Кристобаль: вы, Торресы, всегда возвращаетесь.

Даже с того света, прибавляю мысленно

Даже иными, сменившими Тёмную масть на Светлую.

Год — и к Софье-Марии-Иоанне вернётся давно потерянный сын, заставив вновь помолодеть от счастья. Год с небольшим — и наши с Маркосом сынишки вместе с бутузами Элли и Ника будут играть под яблонями Каэр Кэррола, под бдительным оком Тейлора. Неподалёку от них за чаепитием обустроится весёлая компания, малышка Лизонька будет лупить палочкой по чайному блюдцу и заливисто хохотать, показывая первые зубки, а мы с Элли — сидеть неподалёку, на берегу озера, и беседовать. Потом одна из нас по наитию, не оборачиваясь, махнёт рукой самой себе, заворожённо наблюдающей из-за деревьев и не совсем в то время живой. Год-другой — и подрастут, и возмужают кидрики, которые вот-вот вылупятся из тех чешуек, что однажды подсадил себе под кожу Николас — недаром у него так свербит в последнее время бицепс. Да и девочки то и дело потирают плечи… Не удивительно, ведь в их распоряжении оказались обе шкурки Рикки после двух последних метаморфоз, и уж мои-то шебутные девы во главе с таким же легкомысленным наставничком давно нашли им применение. Вот он, беспортальный переход в иные миры, о котором Николас собирался потолковать с кидриком-симураном. Они наивно думают, что мать ни о чём не догадывается…

… и ещё должен проснуться дар, о котором говорила Морана…

… и надо непременно обустроить могилу Диего…

…и обойти вместе с Элли родителей детишек из приюта святой Розалинды, сказать, что дети не уходят навсегда со смертью, они до сих пор любят их, и тоскуют, когда тоскуют родители. Анна и Джузи Ковалли после нашей встречи вернулись к своим холстам и краскам, а затем устроили ту самую выставку цветов, на которую съезжаются со всей округи. И знаете что? Почётное место занимают розовые кусты, на которых каждое утро распускаются новые бутоны. Что-то мне подсказывает, что цветут они не только в нашем мире

… и успеть перед родами побывать дома, проверить, всё ли в порядке, завернуть «к своим» на кладбище и успокоить стареньких монахинь, сказав, что Егорушка не пропал без вести, всё с ним хорошо, и он вернулся, наконец, домой…

Столько дел…

С Финалом, оказывается, ни жизнь, ни книги не заканчиваются. И это замечательно. Кто уж там подсовывает нам декорации, прописывает сцены и диалоги — мне уже неважно. Потому что знаю твёрдо: Книгу своей жизни я пишу сама. Поступками. Ошибками. Любовью.

Вот так-то, Deus ex machina.

Финал.

Точка.

Точка…

Точка?

Нет, пожалуй так:

Продолжение следует.

Конец