33. Трое. Бесконечная агония

— Jävlar!

Как ни крути, а родные ругательства — так и рвутся из груди.

Как не помянуть дьявола, если он точно приложил свою лапу к созданию этой женщины? Сколько сил он приложил к роскошной форме этой задницы, сколько выверял звучность этого нежного голоска, чтобы кончить хотелось от каждого, даже самого приглушенного тихого стона.

И на этом её достоинства ведь не заканчиваются.

Мягкая как персик, спелая девочка, да еще и гибкая как кошка…

Эмиль ощущает себя морским шквалом, вознамерившимся смыть эту девчонку с лица земли, к утру оставив в этой постели только мокрые от её пота и оргазмов простыни. И их бы с собой забрал, дай ему такую возможность.

Это всегда заводило — лапать девчонку в четыре руки со Змеем, перехватывать её из его рук, будить в её голове самые постыдные желания, проверять на прочность, искушать, и видеть, как фантазии побеждаются закомплексованностью. Фантазируют о таких вещах многие. Решаются — единицы.

— Смотри на меня, малышка, — пальцы Змея проскальзывают по нежной скуле Насти, — смотри!

Она не может не вскинуть взгляд. Да и Эрик удовлетворенно улыбается, пока его взгляд медленно крепнет и темнеет. Значит, она послушалась.

Дьяволов бабий сомелье… Змей трахает заманчивый мышкин рот во вдумчивом неторопливом темпе. Это заводит. Хотя нет, это помогает в желудке Эмиля разгореться настоящему пожару, заставляя его с еще большим остервенением натягивать на свой член сладкое тело их девочки.

Будто они со Змеем соревнуются, кто доставит этой девушке больше удовольствия.

Разумеется, у Эмиля преимущество. Ему сейчас принадлежит эта шелковая вагина, со всеми её точками женского удовольствия. Это от каждого его движения бедрами из горла девушки вырывается приглушенный, но очень яркий вскрик.

Да, сладкая, спорим, ты не знала, что дно у тебя вот там?

Судя по ладошкам, что то и дело с размаха хлещут по сбившемуся одеялу  — крошка многих вещей о себе даже не подозревала.

Эрик берет её рот, но и действует по-другому. Он не торопится кончать, не стремится вколотиться к мышке в горло до самых гланд — нет, он взял в рабство ее красивые глаза, не отрывая своего  похабного взгляда от её лица, не давая и ей хотя бы зажмуриться. Это его глаза — две голодные черные дыры, в которых плещется одержимость. Это он с вопиющей нежностью касается мышкиного затылка, распуская растрепавшуюся косу, заплетенную девушкой перед сном. Это он нарочито неторопливо стягивает с себя майку, как форменный стриптизер, предоставляя девушке, не «хлеб», так зрелище.

На этом фоне Эмиль, с жадной жестокостью прихватывающий их девочку за волосы и заставляющий её выпрямиться, даже выгнуться к нему — озабоченный неандерталец.

Плевать.

Плевать, что неандерталец. Это единственная ночь, что он намерен себе позволить, завтра — он ударится в поиски, и постарается даже лишний раз с этой сладкой мышкой не заговаривать, чтобы не искушаться. А сейчас…

— Нравится тебе этот мерзавец? — зубы карающе стискиваются на красивой мышкиной шейке. Завтра она проснется со следами его страсти на теле. И будет носить их долго, даже когда он запретит себе к ней прикасаться.

Тихий смешок Змея звучит как звякнувший в воздухе дуэльный клинок, парировавший удар.

Это Змей-то подлец? А сам-то ты кто?!

И вправду. Но в том и веселье, что таким он запал этой сладкой девочке. Какой есть. Таким и останется

— Нравится, вижу, — Эмиль отвечает на свой вопрос сам, не давая вспыхнувшей до корней волос мышке собраться с мыслями для ответа, — а я тебе нравлюсь, сладкая?

И этот ответ ему тоже не очень нужен. Все что нужно — резко вытащить из неё свой член, развернуть мышку к себе лицом и втянуть в глубокий поцелуй, подставляя Змею основное поле для маневров. Если Эрик и оказывается разочарован резкой сменой позы — вида он не подает.

 Хотя какое там, разочарован. Глаза у Змея вспыхивают так, будто у него вместо них прожекторы.

Еще бы. Он на эту задницу чуть с первого взгляда не кончил. И получить возможность наконец претворить в жизнь все его озабоченные фантазии…

Не-е-ет, Эрик не такой лох, чтобы от этого отказаться.

Эмиль сосредатачивается на мышке. На горячем язычке, на мягких губах.

Член отдается ноющей болью, намекая, что ему было недостаточно, и он только начал. Приходится поймать нежную Настину ладошку, притянуть к болевой зоне и сжать её пальцы на вздыбленном стволе.

— Приласкаешь? — мышка закусывает губу — внутри неё все еще вспыхивают редкие возражения, но искушение оказывается сильнее. И правильно. Проще сейчас остановить поезд, чем их двоих, уже пригубивших эту восхитительную девочку.

Раз-второй, его рука еще сопровождает ладонь Насти, потому что тонкие пальчики, прикасающиеся к его члену, немного подрагивают.

Третий — он разжимает хватку, тем более, что на её теле есть места, куда можно приложить руки. Грудь, например. Нежные чуткие сосочки, с которыми он еще не наигрался. Да и Настя тоже отнюдь не против этой ласки. Даже напротив — тихонько охает, когда его пальцы только огибают мягкие холмики её груди. Можно подумать, что для неё это — первый секс, до того чутко она реагирует на всякое прикосновение.

Хотя… Втроем-то точно первый...

Её движения постепенно становятся смелее — Эмиль почти слышит, как сгорают мосты, ведущие для Насти путь в «обычную жизнь». В ту самую, где она была примерной верной женой, послушно надевала уродские тряпки и не сходила с ума в постели, а исполняла супружеский долг.

Интересно, сможет ли она вернуться к этому потом? Наверняка ведь попытается. Получится ли? После того, как она поймет, насколько сильно это её заводит.

Хотя Эмиль ведь не намерен этим интересоваться, не так ли?

Нужно сосредоточиться на сейчас, на этой ночи, взять с неё все, что он только успеет. Для него никакого потом с ней не будет, он ведь все это уже решил.

Сейчас — только это время и имеет значение. Твердые ягодки её сосков в его пальцах. Мгновения, когда каждое проскальзывание её ладошки по его члену, от Эмиля летят невидимые искры, от которых уже должен был запылать мир. Попытки отодвинуть тот миг, когда он снова не выдержит и снова захочет насадить эту сладкую девочку на свою плоть. Впору вести обратный отсчет.

— Ох, детка, как же хороша на вкус, — под тихий выдох Змея Настя снова вздрагивает, и в губах Эмиля снова глохнет её возбужденный стон.

Когда этот паршивец успел добраться до мокрой девичей щели со своим длинным языком?

Да-да, именно когда, а не как — не так уж и сложно заставить девочку выпятить попку и пошире расставить коленки.

И что, интересно, Змей при этом задумал? Он ведь задумал, уж слишком хитрая у него улыбка всякий раз, когда он выныривает из очередного своего «нырка».