45. Настя и Эрик. Третий — лишний

Снимаем!

Хлопушки для обозначения начала съемок на нашей студии покупать не стали, зажмотились. Вместо этого Федя звучно хлопает в ладоши, и все, кто до этого перешептывались, сейчас переходят на язык глухонемых.

Я улыбаюсь.

Просто улыбаюсь, натянув на лицо выражение лица взволнованной перед первым свиданием первокурсницы. Жду, пока Назаров представит по очереди сначала Змея, потом меня — по степени важности, конечно.

Называть меня ему приходится по моей девичьей фамилии — это условие Эрика. Назаров правда юлит — представляет меня сначала по своей фамилии, а потом уточняет, что в девичестве я была такая-то.

Я даже не закатываю глаза. Плевать. Я жду начала действа. В моей крови гуляет адреналин. Я по этому скучала, оказывается. По ощущению, что на тебя смотрят…

Эрик перекраивает планы Дэнчика на лету, прямо в прямом эфире. Делает он это нежно, вкрадчиво, но настойчиво.

И эфир из кулинарного мастер-класса с известной личностью вдруг превращается в кулинарный батл на итальянскую тематику. Мальчики соревнуются, кто же лучше приготовит пасту — супер-крутой повар, коим себя позиционирует Дэн, или урожденный итальянец, который эту пасту готовит «по рецептам матушки».

— Надо же, ты умеешь готовить, Эрик? — я смеюсь, шучу и работаю у «мальчиков» на побегушках. У обоих, да. Я не могу в эфире склочничать с Назаровым, я, в конце концов, здесь ассистентка, и мне не нужно отклоняться от роли.

Но подходить к нему и подходить к Эрику — совершенно разное. Назаров на самом деле пытается удержать мое внимание. То и дело пытается прикоснуться, задеть меня то кончиками пальцев, когда я передаю ему мельницу для перца, то бедром, когда я забираю у него грязную разделочную доску.

Прости, любимый, твой билет просрочен. Меня не торкает. Так бывало всегда, когда в самом начале своей конкурсной карьеры я, случалось, проигрывала. Я не оплакивала награду, ускользнувшую у меня из-под носа и ставшую чужой. Я нацеливалась на другую.

С Эриком гораздо проще. И это выступление все сильнее становится нашим парным, полным коротких переглядок, понимания с полуслова, улыбочек, коротких шуточек…

Мы будто танцуем, только делаем это на кухне, в присутствии третьего лишнего. С каждой минутой в эфире все очевиднее становится наша с Эриком связь.

Я не нарочно. А вот за Змея я бы ничего такого не сказала. Он точно осознанно подзывает меня ближе, втягивает то в один диалог, то во второй.

Это такое фееричное палево, что воздух в студии начинает медленно нагреваться. Все резче звучит голос Назарова, обменивающегося репликами с Эриком, все меньше в них дружелюбия.

Я даже пытаюсь удержаться, даже строю рожи Эрику, когда камера отвлекается от меня, чтоб он был как-то сдержаннее, иначе мы все тут до конца эфира не доживем. Но…

—  Настя, иди сюда, я покажу тебе, как правильная итальянская домохозяйка нарезает лук для пасты…

В условиях прямого эфира такие предложения отвергать не выгодно. Это всегда добавляет жаришки в комментариях. Я подхожу. Эрик ставит меня перед своим столом, сам становится за моей спиной. Сжимает в моей руке широкий нож, накрывая своими пальцами поверх. Проходится горячим дыханием по моей шее.

— Пальцами фиксируем половинку луковицы вот так…

Нож, которым Назаров только что, выкаблучиваясь перед той камерой, что всегда снимала его руки, виртуозно кромсал ветчину для своей карбонары, с размаху вонзается в доску.

Доски у нас были деревянные, кстати, не пластиковые — для большей аутентичности, поэтому вышло звучно.

— Дэннис?

Эрик, этот бесстыжий Змей, с такой удивленной рожей оборачивается к Назарову, будто он и не нарочно его все это время доканывал. Будто не демонстрировал нашу с ним связь настолько в открытую, что догадался бы даже слепой, не то что параноик Назаров.

— Отойди от него… — хрипло требует Дэн, тяжело упираясь на столешницу, — отойдти от него немедленно.

— У нас съемка, Денис, — я пытаюсь спокойно напомнить ему об условиях задачи. Да, возможно, мы с Эриком слегка перегнули, но ведь в этом и был смысл, не так ли? Обеспечить Назарову максимальный ор в комментариях.

Воплей «Какая химия!» в комментах будет предостаточно. Ибо химия у меня со Змеем действительно была.

— Отойди, — он это уже рычит, выпуская из пальцев край стола, — отойди, или я за себя не ручаюсь. Ты моя жена, ты не смеешь…

— Это какая жена? Которой ты изменил и которую ты вышвырнул из этой свой кухонной жизни, которую она с тобой строила? — насмешливо уточняет Эрик, выпрямляясь.

— Эрик, пожалуйста, не надо, — я цепляюсь за его локоть, но Змей стряхивает мою руку, вставая прямо на пути у прущегося на него в лоб Назарова. Его не пугает даже то, что мой мудо-муж выглядит совершенно не адекватно.

— Ты её предал, выбросил, поставил на ней крест, — Эрик говорит, тщательно проговаривая согласные, чтобы его речь звучала четко, — какие у тебя теперь претензии?

— Она — моя жена, — Назаров пытается пыжиться, — и что с ней делать, я разберусь сам. Без вяков всяких смазливых пиздюков. Отвали.

— А иначе что?

Господи, Эрик, ну зачем, зачем ты сейчас-то его провоцируешь?

У нас даже ребята в студии все дружно охренели, и Федя никак не додумается выключить камеру…

Ответа Эрику не следует. И как Назаров размахивается и бьет Эрика по скуле отшвыривая с дороги, я вижу, как в замедленной съемке. А потом Дэнчик шагает ко мне…

Черт! Честно говоря, я отшатываюсь — никогда не видела Назарова в таком состоянии. Глаза, налитые кровью, сам багровый от ярости — он оказывается быстрее, все-таки ловит меня за запястье, дергая к себе.

— Тебе так нравится вести себя как шлюха? — Дэн рычит это уже в полный голос. — Ты совсем забыла свое место? Так я его тебе напомню!

Он снова размахивается, на этот раз совершенно точно собираясь отвесить мне оплеуху. И я, наверное, даже не смогу от неё уклониться.

Бутылка с сухим вином, приготовленным Эриком для соуса, разбивается об голову Назарова со смачным звуком, прерывая сентенции моего дорогого муженька. Назаров замирает. Покачивается. С глухим звуком обрушивается на пол.

Эрик подносит к носу горлышко бутылки, принюхивается, брезгливо морщится.

— Дерьмовое у вас вино, я же говорил, ciliegina, — вздыхает он, перешагивает через Назарова, склоняется пощупать ему пульс, удовлетворенно кивает. Оптимистичненько. Значит, Назаров будет жить.

— Вызовите кто-нибудь этому долбоебу врача, И когда он очнется, напомните, что он мне денег за эфир должен, — Эрик прихватывает все еще не оправившуюся от шока меня за плечи, — идем, Настя, тут нам делать больше нечего.

Из студии Дэна мы уходим под гробовое молчание всей съемочной группы и радостное мигание так и не выключенной камеры.

Ничего не скажешь, мой последний рабочий день выдался фееричным!

46. Настя и Эрик. Никто кроме тебя

— Ну вот скажи мне, зачем?

Мы падаем за стол первого же кафе с приличной летней верандой, в котором тихо и спокойно, и нет никаких неадекватных придурков, никто на меня не рычит, и только Змей с подозрительно удовлетворенной рожей заказывает у официанта чайник чая и лед отдельно, а после — утыкается в телефон.

Адреналин кипит в моей крови просто бешеный, настолько, что меня аж трясет от его переизбытка. Все было так… Безумно!

Хотя, боже, какое удовлетворение я испытала, когда Назаров получил по башке. Как будто тот последний пузырек боли, что бился в моей груди, лопнул, прорвался, и мне стало хорошо и свободно дышать.

Я самыми кончиками пальцев касаюсь синяка на скуле Эрика. Он не то чтобы страшный — неприятный. Ярко-красный, приметный.  Кулак Назарова все-таки оставил свой след в истории боевых ранений Эрика Лусито. Моему кобелистому бывшему тоже прилетело, и куда покруче, но лицо Змея мне было жалко. Из эгоистичных соображений, конечно! В конце концов, это мой любовник сейчас щеголяет с вот этим вот дивным «макияжем» на лице.

Но ведь он подставился! Сам провоцировал Дэна. Сам позволил себя ударить! Зачем?

На губах Эрика проступает многозначительная усмешка. Есть в этом какой-то коварный подтекст, которого я еще не считала, не расшифровала.

— Тебе правда интересно, моя Змейка?

Официант притаскивает наш чай и расставляет чашки.

— Конечно, мне интересно! — я возмущенно тыкаю Эрика пальцем под ребро.  — Тебе с этой красотой, между прочим, на съемки таскаться. На репетиции. К людям!

— Съемки через три недели, заживет, — Эрик отмахивается, будто это его и не заботит, — а если и не заживет, гримеры должны за что-то получать свою зарплату. Зато, я надеюсь, у меня получилось сотрясти твоему бывшему мозги. Ну, ту малость, что у него еще болталась в черепушке.

Он снова заглядывает в телефон, снова улыбается.

— Что там? — я спрашиваю даже слегка ревниво. Сейчас мне так люто хочется его внимания, что даже скользящий взгляд в телефон раздражает.

— Смотри сама, — Эрик разворачивает ко мне телефон дисплеем.

Канал Назарова. Последний эфир. Боже, они его не удалили? Выключили, закрыли и не удалили. Боже, какие просмотры. Он что, завирусился?

Ну конечно, такой хайп, мордобой в прямом эфире.

Я даже открываю само видео, перематывая на самый конец, чтобы еще раз полюбоваться, как Эрик вырубает Назарова. Кайф. Уже не такой острый, как тогда, но все-таки не испытывать удовольствия в эту секунду невозможно. И Эрик… Боже, какая ж прекрасная сволочь.

И вино-то у вас дерьмовое, и про деньги его не забудьте напомнить! Глаз не отвести от этого восхитительного типа! Змей! Все-таки его прозвище ему очень подходит.

— Смотри на количество дизлайков, — хмыкает Эрик, догадавшись, что я не очень понимаю, чему же он улыбался.

— Ох… Откуда столько?

— Ну, — Эрик задумчиво пожимает плечами, прекрасно отыгрывая недоумение, — знаешь, мои фанатки очень критичный народ. Боюсь, они восприняли полученную мной травму как личное оскорбление. Мстят за меня как могут.

Нужно сказать, в дизлайках тонет не только последний эфир. Рейтинг рухнул даже у самых популярных эфиров на канале Назарова. Ох-хо… Этот удар Дэнчик переживет не скоро.

— Ты ведь нарочно его бесил! Нарочно? Неужели так хотел, чтоб он сорвался?

Эрик коварно улыбается и молчит. А мне, взбудораженной донельзя, хочется барабанить ему ладонями по спине и выть.

— Эри-и-и-ик! Как ты можешь меня мучить?

— Могу, — самодовольно ухмыляется эта бесстыжая морда, а затем похлопывает себя по бедру, — лучше иди сюда, чем задавать мне дурацкие вопросы.

— Они не дурацкие, — ворчу я, но предложение оказывается необыкновенно заманчивым. Мне хочется быть ближе к нему, желательно — дышать легким мятным запахом его губ, пропитываться аурой его уверенности.

То, что он сделал сегодня… То, как он вытер ноги об Назарова, походя, из-за меня…

Я этого не ждала. Я вообще не ждала никакой мести за меня, тем более в таком исполнении.

Я устраиваюсь на коленях Эрика, лицом к нему, благо слегка расклешенный покрой юбки позволяет мне это.

Мне кажется, я вижу прибой в двух светло-серых морях глаз итальянца. И все то, что трясло меня до этого, начинает медленно растворяться в волнах этого прибоя.

— Ты не испугалась? — Эрик касается моей щеки, так же, как и я, не отводя взгляд в сторону. — Я думал, если честно, что ты можешь за него вступиться…

— Я? — я выдыхаю это с неожиданным возмущением. — За этого мудака?

— Женщины часто не могут выйти из токсичных отношений, — Эрик пожимает плечами, — знаешь, сколько я таких видел? Сколько красоток плакались мне, что муж их бьет, изменяет, не любит — и сколько потом бросались на меня же, если я нечаянно задевал их благоверных кулаками.

Отчасти, я знаю, что то, о чем он говорит — есть и в действительности. И у нас тоже жены с кулаками отбивают своих пьяных неадекватных мужей у приехавшей за ними полиции.

А я испытала практически оргазмический кайф, когда Дэнчик кульком упал на пол. Я даже не думаю сейчас о том, чем это все чревато. Чревато же. Даже у Эрика могут возникнуть неприятности, хоть по нашим законам это и было чем-то вроде самообороны. Хотя я не настолько хорошо знаю законы.

— А я скажу тебе спасибо, — я чуть улыбаюсь, наслаждаясь теплом его ладони на моей щеке, — это было просто потрясающе. И мне это было нужно. Я рада, что ты это сделал...

Официант наконец-то приносит нам лед и плотное полотенце. Я самолично прикладываю к синяку Эрика холодный компресс.

Между мной и Эриком будто медленно густеет воздух. Смотреть глаза в глаза и даже просто дышать оказывается вдруг лютым испытанием. Мои губы начинают мучительно ныть от одиночества.

Этот поцелуй был неизбежен, как неизбежно столкновение двух комет, вдруг пересекшихся траекториями движения.

Мне странно понимать, что я это делаю.

От всей души, с благодарностью целую Эрика Лусито, того самого, которого совершенно точно нельзя рассматривать всерьез. Вкладываю в поцелуй настоящую эмоцию, глубокую, ту, что идет изнутри. И поцелуй выходит мучительно-жадным, тягучим, насквозь пропитанным морским духом этого коварного Змея.

Остановиться нельзя. Просто нельзя. В моей груди еще клубится жаркая жажда по этим губам, и я ни на что её не променяю.

Над плечом укоризненно покашливает официант — чертов блюститель гребанных приличий. Не видать ему хороших чаевых сегодня.

Разрывать губы оказывается почти физически-больно. Но это нужно — разорвать, отлипнуть, вынырнуть друг из друга и ощутить отчаянную пустоту внутри…

— Ты совершенно невозможна, моя фея, — тихонько шепчет Эрик, пока я пытаюсь набраться сил и соскользнуть с его колен, — я уже понятия не имею, как мне спасаться от тебя.

— Тебе? — я округляю глаза от этого волшебного заявления. — Да это я не могу от тебя избавиться уже который день. Гоню-гоню, а ты не уходишь.

— Ты плохо старалась, — Эрик улыбается, переплетаясь со мной пальцами.

И да, пожалуй, это правда. Я не старалась. И боялась, что он и в самом деле уйдет. И если так задумываться — что бы со мной было, если бы этот настырный тип меня все это время не бесил, не тормошил, не заставлял раз за разом сцепляться с ним в эмоциональной драке?

И лежала бы Настенька до сих пор на кроватке, и рыдала бы в подушку, надевала бы свои страшные юбки, а Дэнчик бы жарил Людочку да рассказывал ей страшилки о том, какая я у него была ужасно никакая.

Вот только никакой я уже быть не хочу.

— Будешь моей девушкой?

Я не ожидаю этого вопроса от Эрика, вздрагиваю и уставляюсь в асфальтово-серые глаза. Серьезные. В которых тихо-тихо плещется напряжение. Его руки обвивают меня как плети хмеля — не выпутаешься.

— Ты не шутишь сейчас?

Позиция Катанийского Змея насчет отношений была прекрасно известна, он нередко визировал её в интервью — он не собирался в ближайшие пять лет даже пробовать построить серьезные отношения. Это было модно за границей — повзрослеть, скопить социальный и эмоциональный капитал, и только после этого…

— Я совершенно на тебе свихнулся, моя фея, — Эрик выглядит неожиданно уязвимым, — и я не хочу думать, что когда я завтра отвезу тебя в телестудию за контрактом, когда тебя будут спрашивать, какие у нас с тобой отношения, ты бы отвечала: «Никаких», — ведь «мы трахаемся ночь напролет» — вряд ли адекватное описание для отношений. Я хочу, чтобы ты отвечала, что я — твой парень, и у меня бы имелось право дать в морду любому, кто попробует к тебе подкатить.

— Ты ведь уедешь в Италию…

— Мы разберемся с этим чуть позже, — в его голосе даже звучат нотки мольбы, — сейчас я не тороплюсь. Останусь с тобой хоть на все лето. Если ты захочешь.

Захочу ли я? Захочу ли отказаться от мужчины, который был для меня настоящим искушением, невозможным, запрещенным для меня самой собой? Когда он вот так просто мне себя предлагает?

— Я спала с тобой и твоим другом, — педантично напоминаю я. Шепотом. Исключительно шепотом, чтобы никто из проходящих мимо людей не услышал.

— А я заключил на тебя пари, — усмехается Змей, — и если помнишь — это я предложил тебе тройничок. Я не ревную тебя к Эмилю. Пока ты у меня есть — не ревную. Но только к нему, учти. Любому другому, кто коснется твой дивной попки, моя ciliegina, я вырву руки.

— Ты так говоришь, будто я уже согласилась, — возмущаюсь я, заметив собственнические интонации в его тоне.

— А разве нет?

Его глаза посмеиваются, но все-таки он ждет. Я ощущаю это как тонкую подрагивающую струну между нами. Позволю ли я? Позволю ли я войти в мою жизнь мартовскому коту Эрику Лусито? Есть ли у меня силы отказаться.

— Я ревнивая, — предупреждаю я, и в глазах Эрика вспыхивают радостные огоньки. Он понимает, что это капитуляция. — Замечу тебя с какой-нибудь бабой — отправишься на свалку истории играть в покер с моим драгоценным супругом.

— Никого кроме тебя, — Эрик даже клятвенно прижимает руку к сердцу.

Ну-ну, посмотрим-посмотрим...