Глава 22

После письма и появления её бывшего стало окончательно ясно: времени на красивую неопределённость не осталось. Мне нужно было либо быстро и жёстко выстраивать защиту, либо снова делать то, что я умею хуже всего — вовлекать близких в опасность, надеясь, что “авось обойдётся”. Я никогда не верил в “авось”. Особенно после того, как Анну хоронили в закрытом гробу. Некоторые вещи навсегда выжигают в человеке право на расслабленную надежду.

Вечером я поговорил с Воронцовым. Он подтвердил то, что и так было ясно: один из людей, фигурировавших в старом деле, вышел из-под домашнего ареста, а ещё двое слишком активно интересовались, где я живу сейчас. Значит, наблюдение во дворе не паранойя. Значит, письмо — только первый щуп. Значит, следующими могут быть не слова. Я смотрел в окно на мокрый двор и думал только о двух дверях: своей и Лидиной. Одна вела к ребёнку, другая — к женщине, в которую я уже влип так глубоко, что все мои попытки “сохранить дистанцию” выглядели сейчас почти издевательством.

Я пошёл к ней уже с готовым решением. Именно это решение и было ошибкой. Но, как любой мужчина с тяжёлой биографией, я поначалу принял ошибку за силу. Лида открыла дверь быстро, будто ждала не меня конкретно, а просто плохие новости. В свете прихожей её лицо показалось бледнее обычного. Кнопка прижалась к ноге хозяйки, Платон сидел на комоде как чёрное проклятие.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

Она отступила в сторону молча. На кухне было тепло, пахло чаем и раздражением. Я не стал ходить кругами, потому что иначе просто не хватило бы решимости.

— Лида, тебе лучше на время уехать.

Она посмотрела на меня так неподвижно, что в комнате стало слышно, как в батарее щёлкнул металл.

— Что?

— На несколько дней. Или неделю. К подруге, к родственникам, куда угодно. Пока я не закрою этот вопрос.

Лида моргнула. Потом поставила кружку на стол так аккуратно, что это было почти страшнее, чем если бы она её швырнула.

— Потрясающе, — сказала она тихо. — То есть мы всё-таки вернулись к классике. Мужчина снова решил за меня, что мне делать со своей жизнью.

— Это не про контроль.

— Нет? А как называется момент, в котором ты приходишь ко мне домой и сообщаешь, что мне “лучше уехать”?

Я чувствовал, как внутри всё сжимается. Потому что она была права. Формально, эмоционально, по-человечески — права полностью. Но вместе с этой правотой никуда не исчезал и страх. Нормальный, злой, реальный страх за неё.

— Это называется попытка не дать людям добраться до тебя, — сказал я жёстче, чем хотел.

Лида усмехнулась. Коротко. Болезненно.

— Вот знаешь, что удивительно? Мужчины всегда очень убедительны, когда решают за женщину под видом заботы. Всегда. Только интонации разные.

Я шагнул ближе.

— Я не он.

— Тогда не веди себя как он.

Вот это уже попало прямо в кость. Я замер. Не потому что обиделся. Потому что увидел: ещё один шаг в таком тоне — и я действительно стану тем, от чего обещал её защитить. Не человеком, конечно, но механизмом. Тем самым, где её мнение снова перестаёт быть важным в момент опасности. А я ведь именно это и делал.

— Я боюсь за тебя, — сказал я наконец. Без красивых формулировок. Просто как есть.

Лида посмотрела на меня очень внимательно. Я видел, как у неё внутри всё ещё кипит злость, но поверх неё уже проступает что-то другое. Усталость. Боль. И, чёрт возьми, всё ещё чувства.

— Я знаю, — ответила она. — Но если ты правда за меня боишься, не выталкивай меня из собственной жизни. Просто говори со мной честно.

И в эту секунду я понял, насколько сильно сам устал быть человеком, который всё решает один. Может быть, именно поэтому продолжал делать это по инерции. Не из силы. Из одиночества. Это открытие не сделало мне легче, но хотя бы сделало меня честнее.