Глава 24

После той ссоры всё стало яснее. Не спокойнее — с этим как раз было плохо, — но честнее. Иногда любовь не делает жизнь проще, она просто убирает лишнюю ложь. Я больше не мог говорить Лиде “не вмешивайся” так, будто она сторонний наблюдатель. Не мог принимать решения за неё, не признавая, что этим лишь повторяю ту же схему, против которой она столько лет выживала. И, пожалуй, впервые за долгое время осознал: защищать человека — не значит выталкивать его из своей жизни при первой угрозе.

Утром я поехал к Воронцову. Он ждал меня в машине у набережной, в том самом месте, где много ветра, мало прохожих и почти нет шанса случайно столкнуться с кем-то ненужным. Выглядел он так же, как раньше: чистая куртка, усталые глаза, привычка не тратить слова на лишнее. Когда он передал мне флешку и коротко рассказал, что удалось узнать, схема окончательно сложилась. Давили не вслепую. Им нужно было, чтобы я дернулся. Чтобы сам вышел из тени и начал защищать своё слабое место.

— Они поняли про женщину? — спросил Воронцов.

Я посмотрел на него долго. Он отвёл глаза первым.

— Ещё нет, — сказал я. — Но близко.

Он кивнул. Потом вдруг добавил:

— Тогда не повторяй старое, Арсен. Если рядом с тобой кто-то живой, это не повод снова всё решать одному.

Я усмехнулся без веселья. Видимо, даже бывшие коллеги уже выучили мою любимую форму саморазрушения. Забрал флешку, коротко попрощался и поехал домой с тем чувством, которое бывает перед неизбежным. Не паника. Не отчаяние. Холодная готовность к тому, что следующий шаг уже нельзя откладывать.

Дома Лида ждала меня на кухне. Не потому что следила, а потому что уже была внутри всей этой истории так глубоко, что делать вид, будто это “не её дело”, стало бы просто оскорблением. На столе стояли две кружки, Кнопка спала у батареи, Платон сидел на подоконнике и презирал влажный мир за стеклом. Лида подняла на меня глаза, и я сразу увидел: она тоже не спала нормально.

— Ну? — спросила она.

Я сел напротив. Положил флешку на стол. На секунду задержал на ней пальцы, как будто этот маленький кусок пластика действительно весил весь тот ад, который за ним тянулся.

— У меня есть шанс закрыть дело окончательно, — сказал я. — Но придётся идти до конца. И это уже не тот уровень, где можно сделать вид, что тебя ничего не касается.

Лида не отвела взгляд.

— Меня уже касается.

— Да.

— Тогда говори всё.

И я рассказал. Без героизма. Без недомолвок, которые “для её же блага”. Про людей, про документы, про связь аварии Анны с теми, кто давно привык выходить сухими из чужой крови. Про то, что, если сделать всё правильно, можно наконец не просто отбиться, а ударить так, чтобы они больше не встали рядом с нашим домом. Когда я закончил, на кухне было так тихо, что стало слышно, как за стеной кто-то включает воду.

Лида долго молчала. Потом встала, подошла ко мне и положила ладони мне на лицо. Очень просто. Очень бережно. И от этого жеста всё внутри сжалось хуже, чем от любой угрозы.

— Значит, будем делать правильно, — сказала она. — Вместе.

Я накрыл её руки своими и впервые за очень долгий срок почувствовал не облегчение даже, а что-то куда глубже. Не одиночество в борьбе. Не долг. Не вину. А почти забытое ощущение, что рядом есть человек, который не просит быть непобедимым. Просто просит не исчезать. И, возможно, именно это и было самым опасным. Потому что теперь мне действительно было что терять.