Глава 8

Я наблюдал за тем, как Соня сидит у Лиды на кухне, и чувствовал себя человеком, который слишком долго жил в темноте, чтобы спокойно отнестись к включённому свету. Ничего особенного не происходило: ребёнок рисовал, собака шуршала по полу, кот демонстративно лежал у батареи, Лида искала в ящике цветные карандаши и ругалась вполголоса на собственную систему хранения. Обычная бытовая сцена. Именно поэтому она и била так сильно.

После смерти Анны всё было не так. Даже не горе сначала, а логистика: документы, похороны, органы опеки, вопросы, на которые надо отвечать быстро, не имея права развалиться. Я взял Соню к себе не потому, что был к этому готов. Просто больше было некому. И дальше жил по инструкции: покормить, отвезти, забрать, уложить, проверить, справиться, не дать никому увидеть, как на самом деле тяжело. На Лидиной кухне я впервые за долгие месяцы увидел, как ребёнок не просто существует рядом со мной, а живёт. Смеётся, задаёт вопросы, тянется к кошке, спорит со шпицем за карандаш.

Лида не делала ничего нарочитого. В этом и была её сила. Она не сюсюкала, не пыталась немедленно стать близкой, не изображала святую терпеливую женщину. Просто разговаривала с Соней как с человеком, а не с хрустальной трагедией на ножках. Иногда мягко, иногда с шуткой, иногда так серьёзно, что Соня распрямляла плечи и отвечала уже не шёпотом. И именно тогда я понял, насколько опасно мне это нравится.

Опасно не потому, что я не хотел женщины в доме. Хотел, наверное. Нормальной, тёплой жизни хотел ещё сильнее, чем признавался себе. Но когда однажды у тебя из-за системы забирают не только дело, но и право верить людям, ты начинаешь видеть угрозу даже в хорошем. Особенно в хорошем. Потому что привязаться к Лиде означало впустить её в то пространство, где уже давно было слишком много потерь. А впустить Соню к ней означало признать, что я не справляюсь один. Я и не справлялся, конечно. Просто не любил, когда это становилось очевидным.

— Вы всегда так смотрите, будто сейчас напишете на меня характеристику? — спросила Лида, не оборачиваясь. Она мыла кружки, но, как и все живые люди, прекрасно чувствовала взгляд спиной.

— Это профессиональное.

— Было профессиональное, — поправила она. — Я умею слышать прошедшее время в мужских голосах.

Я невольно усмехнулся. Её формулировки были слишком точными, чтобы оставаться безразличным. Соня в этот момент подняла рисунок и показала мне. На листе был дом, большое окно, чёрный кот, маленькая рыжая собака и три палки-люди. Одна высокая. Одна с волосами. Одна маленькая, в жёлтом.

— Это мы? — спросил я.

— Это двор, — серьёзно ответила Соня.

Лида взяла рисунок, посмотрела и замолчала на секунду. Я заметил, как в лице у неё что-то дрогнуло — быстро, едва заметно, будто она сама не ожидала, что простой детский домик попадёт куда-то прямо в середину груди. Потом она улыбнулась Соне и сказала:

— Очень приличный двор. Даже без тёти Тамары.

— А кто это? — спросила Соня.

Я видел, что Лида сейчас либо соврёт, либо скажет правду в своей манере. Конечно, она выбрала второе.

— Это наша местная система видеонаблюдения, — ответила она. — Только с пирогами и личным мнением по всем вопросам.

Соня засмеялась. Я тоже. И в этот момент снова поймал себя на том, что не хочу уходить. Хуже того — мне хотелось запомнить, как Лида стоит у раковины, как свет падает ей на щёку, как она, не замечая, поправляет чашки одним и тем же движением. Мне хотелось запомнить это как что-то своё. А это уже было началом той самой глупости, за которую потом всегда приходится платить.