Глава 10. День отъезда

Утро началось с шума. Не того привычного — одиночных шагов на костылях, а громкого, хаотичного топота, звонких голосов и скрежета колес по полу. Луиза проснулась от этого грохота и сразу поняла: сегодня.

Она подошла к окну, чуть отодвинула занавеску. Во дворе уже стоял минивэн с открытым багажником. Его друзья из команды, такие же огромные и шумные, как и он сам, сгружали коробки, сумки и спортивные чехлы. Было солнечно, почти по-летнему, и этот свет казался неподходящим, слишком ярким для такого дня.

Не в силах усидеть в квартире, она накинула лёгкий кардиган и вышла на лестничную площадку, будто за почтой. Остановилась на верхней ступеньке, став невидимым наблюдателем.

Его дверь была распахнута настежь. Внутри мелькали знакомые лица — ребята подхватывали последние коробки. Сам Лиам стоял у порога, опираясь уже не на костыль, а на одну трость. Он оглядывал пустеющую квартиру, и на его лице было странное выражение — предвкушение, смешанное с лёгкой растерянностью.

И её взгляд цеплялся за мелочи, которые вдруг стали такими значимыми, такими острыми. За знакомый, потёртый баскетбольный мяч, который один из парней небрежно подбрасывал в воздухе. За пару старых, видавших виды кроссовок, оставленных у двери в коробке «на выброс». За оставшийся на стене в прихожей единственный плакат, который он, видимо, решил не снимать. Это были осколки его обычной жизни, той, что была до неё, и той, что была с ней. Теперь их увозили, выметали, оставляли позади.

Когда движущийся хаос немного утих и друзья начали выносить вещи в машину, Лиам заметил её на лестнице. Их глаза встретились. Он что-то сказал ребятам и, прихрамывая, двинулся к ней.

— Выходи на минуту? — попросил он тихо, и в его голосе не было обычной басовитости, только какая-то пронзительная хрипотца.

Они спустились во двор и отошли чуть в сторону, к той самой покосившейся скамейке с её рисунка. Осеннее солнце припекало спины, но в воздухе уже витала колючая предзимняя свежесть.

Он обернулся к ней, переложил трость в другую руку. — Ну, вот и всё, — сказал он, стараясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — Кажется, я больше не буду тебе мешать по ночам топотом.

— Да, — прошептала Луиза, и голос её предательски дрогнул. — Будет слишком тихо.

— Лу… — он перестал шутить, и лицо его стало серьёзным, почти строгим. — Спасибо. За всё. За то, что не послала меня в первый же день. За то, что возилась с моей дурацкой ногой. За вечера на кухне. За то, что… — он запнулся, подбирая слова. — За то, что теперь этот дом, эта дыра, будет ассоциироваться у меня не только с серыми стенами и травмой. Но и… с тобой. С лучшим, что здесь было.

У Луизы встал ком в горле. Она быстро, чтобы не расплакаться, сунула руку в карман кардигана и достала тот самый картонный конверт. — Держи. Не смотри сейчас. На, это… чтобы помнил.

Он взял конверт, бережно, словно он был хрустальным, и прижал к груди. — Я буду помнить, — сказал он твёрдо. Потом посмотрел на неё, и в его глазах заплясали знакомые искорки — упрямства, нежности, чего-то ещё, очень глубокого. — Ты знаешь… все эти годы у меня была только одна цель. Мяч, корзина, победа. Я думал, что кроме этого в жизни ничего нет и не нужно. А потом появилась ты. Со своими чертежами, своим чаем, своей железной волей. И ты показала мне… что за пределами площадки тоже есть жизнь. Что есть… человек. Ради которого даже из самой дальней поездки хочется возвращаться. Ради которого хочется становиться лучше.

Он сказал это просто, без пафоса, глядя прямо в её глаза. Это было больше, чем признание. Это был пересмотр всей его вселенной. И в этот момент Луиза поняла, что её чувства не были односторонними. Они были общими. Зеркальными. И это знание было одновременно самой прекрасной и самой горькой вещью на свете.

Слёзы, которые она так старательно сдерживала, покатились по её щекам сами, тихие и предательские. Он увидел их, и его собственное лицо исказила гримаса боли. Он отбросил трость — она с глухим стуком упала на асфальт. И в один шаг, уже почти без хромоты, закрыл расстояние между ними.

Его руки обхватили её лицо, большие, тёплые, всё ещё шершавые от мозолей. Он смотрел на неё, словно пытаясь запомнить каждую черточку. — Прости, — прошептал он. — Я не могу уехать, не сделав этого.

И он поцеловал её. Нежно, несмело вначале, будто боясь спугнуть. А потом — глубже, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй всё несказанное, всю грусть, всю надежду. Она ответила ему, обвив руками его шею, забыв обо всём: о дворе, о друзьях, которые могут увидеть, о машине, которая ждёт. В этот миг существовали только они — и боль от предстоящей разлуки, и сладость этого прощания, которое было похоже на начало.

Они разъединились, запыхавшиеся, с мокрыми от слёз лицами. — Я вернусь, — выдохнул он, и это прозвучало как клятва. — После первого же контракта. После первого серьёзного матча. Я вернусь. К тебе.

— Ты должен сделать это для себя, — сказала она, гладя его щёку. — А я… я буду здесь.

Свисток одного из друзей срезал этот момент. «Лиам, движемся! Регистрация!»

Он наклонился, поднял трость, ещё раз на прощанье провёл большим пальцем по её мокрой щеке. — Жди, — сказал он просто и уверенно. Затем развернулся и зашагал к машине, уже не прихрамывая, а решительно и прямо, как на выходе на важнейший в жизни матч.

Он сел на пассажирское сиденье, дверь захлопнулась. Минивэн тронулся, медленно выкатил со двора и скрылся за поворотом.

Луиза осталась стоять у скамейки. Во рту всё ещё был вкус его поцелуя, а в руке — пустота, где только что лежал конверт. Двор опустел. Тишина, которую она так ценила, обрушилась на неё с новой силой. Но теперь она была другой. Теперь в ней был не просто шум, не просто воспоминание. В ней был его голос: «Я вернусь». И его поцелуй, как обещание, отпечатавшийся на её губах. Она медленно поднялась и пошла к своему подъезду. На душе было и больно, и светло. Потому что прощание не было концом. Оно было просто паузой. Самой длинной паузой в её жизни.