Глава 7. Всё ближе и ближе

Реабилитация оказалась не героическим марафоном, а чередой скучных, унизительных и нелепых процедур. Доктор выдал Лиаму листок с упражнениями: сгибание-разгибание, подъёмы, работа с эспандером. Выполнять их одному было не просто тяжело — физически невозможно. И вот как-то вечером, услышав за стеной глухой стон и ругательство, за которым последовал звук падающего на пол костыля, Луиза не выдержала.

Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Он сидел на полу посреди гостиной, красный от злости и стыда, пытаясь дотянуться до откатившегося костыля.

— Неловкая ситуация, — процедил он сквозь зубы. — Дай сюда, — просто сказала Луиза, подняв костыль и подав ему. — Что там у тебя по плану сегодня?

— Подъём прямой ноги, десять подходов, — буркнул он, не глядя на неё. — Забудь. Я сам.

— Не сможешь, — констатировала она. — Я видела схему. Тебе нужна поддержка под коленом и в пояснице. Вставать будем?

Это стало ритуалом. Каждый вечер, около семи, Луиза переступала порог его квартиры. Она становилась его тренером, медсестрой и якорем. Были смешные моменты: когда она, вся сосредоточенная, сдвинув брови, пыталась по учебнику поддерживать его ногу нужным образом, а он, зажав смех, корчил гримасы от «невыносимой боли» (которая, как он потом признался, была на три четверти притворной). Были неловкие: её рука, твёрдо лежащая на его талии для баланса, когда он пытался сделать полуприсед; его резкий вдох, когда её пальцы случайно касались голой кожи выше гипса, их близость, которая из необходимой меры предосторожности вдруг начинала казаться чем-то большим.

— У тебя твёрдая рука, архитектор, — как-то раз сказал он, когда она помогала ему выпрямить ногу после упражнения. — Для чертёжника.

— У меня твёрдый характер, — парировала она, чувствуя под ладонью напряжение его мышц. — Он нужен, чтобы выдерживать соседей-баскетболистов.

Он засмеялся — громко, искренне, и в порыве смеха положил свою руку поверх её, ненадолго задержав. Прикосновение было тёплым, шершавым от мозолей и совершенно неожиданным. Луиза замерла. В комнате повисла тишина, густая и звонкая. Он первым отвёл руку, смущённо кашлянув.

Шумные компании друзей приходили реже. Они были слишком полны энергии, которой у него не было, слишком громко говорили о матчах и тренировках, о которых он не мог думать без боли. Вечера теперь чаще проходили у него на кухне. При тусклом свете старой люстры они сидели за столом, пили чай (она научила его заваривать листовой) и говорили. Бесконечно. Обо всём на свете.

Он рассказывал о первых победах в школьной команде, о матери, которая шила ему форму из старых футболок, о младшем брате, который боготворил его. Она говорила о своём учителе черчения, который разглядел в замкнутой девочке талант, о первой победе на конкурсе проектов, о молчаливом отце, который всё же пришёл на её защиту диплома.

Однажды она застала его за просмотром старой записи финальной игры его команды. Он сидел неподвижно, с каменным лицом, но в глазах стояла такая тоска, что у неё сжалось сердце. На следующий день, возвращаясь с работы, она завернула в сувенирную лавку. Выбрала маленький, смешной брелок — крошечный серебристый баскетбольный мяч.

— На, — сказала она, протягивая ему без лишних слов, когда пришла вечером. — На удачу. Чтобы не забывал, за что борешься.

Он взял брелок, покрутил в пальцах, и вдруг глаза его заблестели — не от слёз, а от чего-то светлого и глубокого. — Спасибо, — прошептал он, сжимая безделушку в кулаке. И в этом «спасибо» был целый мир.

Оба начали жить в ожидании этих вечеров. Луиза, работая над проектом, ловила себя на том, что подсознательно прислушивается к шагам в подъезде — не к громкому топоту компании, а к неторопливой, чуть шаркающей походке на костылях. Услышав знакомый звук, она невольно выпрямлялась, а уголки губ сами собой тянулись вверх.

Он, лежа на диване и слоняясь по квартире, ловил звук её голоса за стеной — когда она разговаривала по телефону с заказчиком или напевала что-то себе под нос. И не мог сдержать улыбки. Это стало его тайным ритуалом — подходить к стене, прислонять ладонь к прохладным обоям и слушать этот тихий, деловой, такой родной уже голос.

Однажды вечером, закончив упражнения, они сидели на кухне. За окном шёл осенний дождь, стуча по крыше. Луиза рассказывала о проблемах с проектом сквера — о том, как заказчик требовал «что-то современное, но душевное», и эти понятия в его голове никак не сходились.

— Может, ему не сквер нужен, — задумчиво сказал Лиам, вертя в пальцах тот самый брелок. — А место, куда можно прийти и просто быть. Не бежать, не соревноваться, не работать. Просто быть. Как мы здесь.

Он посмотрел на неё. И она посмотрела на него. В воздухе снова повисло это знакомое, тёплое напряжение. Электричество тихого вечера, близости и понимания.

— Да, — тихо согласилась Луиза, чувствуя, как что-то внутри тает и перестраивается. — Возможно, ты прав.

Они больше ничего не сказали. Но в этом молчаливом согласии было больше смысла, чем в часах разговоров. И оба знали — что-то изменилось. Необратимо. Они уже не просто соседи, помогающие друг другу. Они стали чем-то гораздо большим. И это «большее» пугало и манило одновременно, как тёплый, гостеприимный свет в окне напротив в тёмном, дождливом вечере.